Полная версия:
Волшебные русские сказки
– Полно, старая дрянь! Вишь, ты на богатство польстилась, а детки твои упрямицы! Коли я виноват? Ты сама захотела.
Старуха посердилась, побранилась, да после с падчерицею помирилась, и стали они жить да быть да добра наживать, а лиха не поминать. Присватался сосед, свадебку сыграли, и Марфуша счастливо живёт. Старик внучат Морозком стращал и упрямиться не давал. Я на свадьбе был, мёд-пиво пил, по усу текло, да в рот не попало.
Крошечка-Хаврошечка
Вы знаете, что есть на свете люди и хорошие, есть и похуже, есть и такие, которые Бога не боятся, своего брата не стыдятся: к таким-то и попала Крошечка-Хаврошечка. Осталась она сиротой маленькой; взяли её эти люди, выкормили и на свет божий не пустили, над работою каждый день занудили, заморили; она и подаёт, и прибирает, и за всех и за всё отвечает.
А были у её хозяйки три дочери большие. Старшая звалась Одноглазка, средняя – Двуглазка, а меньшая – Триглазка; но они только и знали у ворот сидеть, на улицу глядеть, а Крошечка-Хаврошечка на них работа́ла, их обшивала, для них и пряла и ткала, а слова доброго никогда не слыхала. Вот то-то и больно: ткнуть да толкнуть есть кому, а приветить да приохотить нет никого!
Выйдет, бывало, Крошечка-Хаврошечка в поле, обнимет свою рябую корову, ляжет к ней на шейку и рассказывает, как ей тяжко жить-поживать:
– Коровушка-матушка! Меня бьют, журят, хлеба не дают, плакать не велят. К завтрему дали пять пудов напрясть, наткать, побелить, в трубы покатать.
А коровушка ей в ответ:
– Красная де́вица! Влезь ко мне в одно ушко, а в другое вылезь – всё будет сработано.
Так и сбывалось. Вылезет красная де́вица из ушка – всё готово: и наткано, и побелено, и покатано. Отнесёт к мачехе; та поглядит, покряхтит, спрячет в сундук, а ей ещё больше работы задаст. Хаврошечка опять придёт к коровушке, в одно ушко влезет, в другое вылезет – и готовенькое возьмёт принесёт.
Дивится старуха, зовёт Одноглазку:
– Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая! Доглядись, кто сироте помогает: и ткёт, и прядёт, и в трубы катает?
Пошла с сиротой Одноглазка в лес, пошла с нею в поле; забыла матушкино приказанье, распеклась на солнышке, разлеглась на травушке; а Хаврошечка приговаривает:
– Спи, глазок, спи, глазок!
Глазок заснул; пока Одноглазка спала, коровушка и наткала, и побелила. Ничего мачеха не дозналась, послала Двуглазку. Эта тоже на солнышке распеклась и на травушке разлеглась, приказанье матери забыла и глазки смежила; а Хаврошечка баюкает:
– Спи, глазок, спи, другой!
Коровушка наткала, побелила, в трубы покатала; а Двуглазка всё ещё спала.
Старуха рассердилась, на третий день послала Триглазку, а сироте ещё больше работы дала. И Триглазка, как её старшие сестры, попрыгала-попрыгала и на травушку пала. Хаврошечка поёт:
– Спи, глазок, спи, другой! – А об третьем забыла.
Два глаза заснули, а третий глядит и всё видит, всё: как красная де́вица в одно ушко влезла, в другое вылезла и готовые холсты подобрала. Всё, что видела, Триглазка матери рассказала; старуха обрадовалась, на другой же день пришла к мужу.
– Режь рябую корову!
Старик так-сяк:
– Что ты, жена, в уме ли? Корова молодая, хорошая!
Режь, да и только! Наточил ножик…
Побежала Хаврошечка к коровушке:
– Коровушка-матушка! Тебя хотят резать.
– А ты, красная де́вица, не ешь моего мяса; косточки мои собери, в платочек завяжи, в саду их рассади и никогда меня не забывай, каждое утро водою их поливай.
Хаврошечка всё сделала, что коровушка завещала; голодом голодала, мяса её в рот не брала, косточки каждый день в саду поливала, и выросла из них яблонька, да какая – боже мой! Яблочки на ней висят наливные, листочки шумят золотые, веточки гнутся серебряные; кто ни едет мимо – останавливается, кто проходит близко – тот заглядывается.
Случилось раз, девушки гуляли по́ саду; на ту пору ехал по́ полю барин – богатый, кудреватый, молоденький. Увидел яблочки, позвал девушек.
– Де́вицы-красавицы! – говорит он. – Которая из вас мне яблочко поднесёт, та за меня замуж пойдёт.
И бросились три сестры одна перед другой к яблоньке. А яблочки-то висели низко, под руками были, а то вдруг поднялись высоко-высоко, далеко над головами стали. Сёстры хотели их сбить – листья глаза засыпают, хотели сорвать – сучья косы расплетают; как ни бились, ни метались – ручки изодрали, а достать не могли. Подошла Хаврошечка, и веточки приклонились, и яблочки опустились. Барин на ней женился, и стала она в добре поживать, лиха не знавать.
Сестрица Алёнушка, братец Иванушка
Жили-были себе царь и царица; у них были сын и дочь, сына звали Иванушкой, а дочь Алёнушкой. Вот царь с царицею померли, остались дети одни и пошли странствовать по белу свету. Шли, шли, шли… идут и видят пруд, а около пруда пасётся стадо коров.
– Я хочу пить, – говорит Иванушка.
– Не пей, братец, а то будешь телёночком, – говорит Алёнушка.
Он послушался, и пошли они дальше; шли-шли и видят реку, а около ходит табун лошадей.
– Ах, сестрица, если б ты знала, как мне пить хочется.
– Не пей, братец, а то сделаешься жеребёночком.
Иванушка послушался, и пошли они дальше, шли-шли и видят озеро, а около него гуляет стадо овец.
– Ах, сестрица, мне страшно пить хочется.
– Не пей, братец, а то будешь баранчиком.
Иванушка послушался, и пошли они дальше; шли-шли и видят ручей, а возле стерегут свиней.
– Ах, сестрица, я напьюся; мне ужасно пить хочется.
– Не пей, братец, а то будешь поросёночком.
Иванушка опять послушался, и пошли они дальше; шли-шли и видят: пасётся у воды стадо коз.
– Ах, сестрица, я напьюся.
– Не пей, братец, а то будешь козлёночком.
Он не вытерпел и не послушался сестры, напился и стал козлёночком, прыгает перед Алёнушкой и кричит: «Ме-ке-ке! Ме-ке-ке!»
Алёнушка обвязала его шёлковым поясом и повела с собою, а сама-то плачет, горько плачет… Козлёночек бегал-бегал и забежал раз в сад к одному царю. Люди увидали и тотчас доказывают царю:
– У нас, ваше царское величество, в саду козлёночек, и держит его на поясе девица, да такая из себя красавица.
Царь приказал спросить, кто она такая. Вот люди и спрашивают её: откуда она и чьего роду-племени?
– Так и так, – говорит Алёнушка, – был царь и царица, да померли; остались мы, дети: я – царевна да вот братец мой, царевич; он не утерпел, напился водицы и стал козлёночком.
Люди доложили всё это царю. Царь позвал Алёнушку, расспросил обо всём; она ему приглянулась, и царь захотел на ней жениться. Скоро сделали свадьбу и стали жить себе, и козлёночек с ними – гуляет себе по саду, а пьёт и ест вместе с царём и царицею.
Вот поехал царь на охоту. Тем временем пришла колдунья и навела на царицу порчу: сделалась Алёнушка больная, да такая худая да бледная. На царском дворе всё приуныло; цветы в саду стали вянуть, деревья сохнуть, трава блекнуть. Царь воротился и спрашивает царицу:
– Али ты чем нездорова?
– Да, хвораю, – говорит царица.
На другой день царь опять поехал на охоту. Алёнушка лежит больная; приходит к ней колдунья и говорит:
– Хочешь, я тебя вылечу? Выходи к такому-то морю столько-то зорь и пей там воду.
Царица послушалась и в сумерках пошла к морю, а колдунья уж дожидается, схватила её, навязала ей на шею камень и бросила в море. Алёнушка пошла на дно; козлёночек прибежал и горько-горько заплакал. А колдунья оборотилась царицею и пошла во дворец.
Царь приехал и обрадовался, что царица опять стала здоро́ва. Собрали на стол и сели обедать.
– А где же козлёночек? – спрашивает царь.
– Не надо его, – говорит колдунья, – я не велела пускать; от него так и несёт козлятиной!
На другой день, только царь уехал на охоту, колдунья козлёночка била-била, колотила-колотила и грозит ему:
– Вот воротится царь, я попрошу тебя зарезать.
Приехал царь; колдунья так и пристаёт к нему:
– Прикажи, прикажи зарезать козлёночка; он мне надоел, опротивел совсем!
Царю жалко было козлёночка, да делать нечего – она так пристаёт, так упрашивает, что царь наконец согласился и позволил его зарезать. Видит козлёночек: уж начали точить на него ножи булатные, заплакал он, побежал к царю и просится:
– Царь! Пусти меня на́ море сходить, водицы испить, кишочки прополаскать.
Царь пустил его. Вот козлёночек прибежал к морю, стал на берегу и жалобно закричал:
Алёнушка, сестрица моя!Выплынь, выплынь на бережок.Огни горят горючие,Котлы кипят кипучие,Ножи точат булатные,Хотят меня зарезати!Она ему отвечает:
Иванушка-братец!Тяжёл камень ко дну тянет.Люта змея сердце высосала!Козлёночек заплакал и воротился назад. В середине дня опять просится он у царя:
– Царь! Пусти меня на море сходить, водицы испить, кишочки прополоскать.
Царь пустил его. Вот козлёночек прибежал к морю и жалобно закричал:
Алёнушка, сестрица моя!Выплынь, выплынь на бережок.Огни горят горючие,Котлы кипят кипучие,Ножи точат булатные.Хотят меня зарезати!Она ему отвечает:
Иванушка-братец!Тяжёл камень ко дну тянет,Люта змея сердце высосала!Козлёночек заплакал и воротился домой. Царь и думает: что бы это значило, козлёночек всё бегает на море? Вот попросился козлёночек в третий раз: «Царь! Пусти меня на море сходить, водицы испить, кишочки прополоскать». Царь отпустил его и сам пошёл за ним следом; приходит к морю и слышит – козлёночек вызывает сестрицу:
Алёнушка, сестрица моя!Выплынь, выплынь на бережок.Огни горят горючие,Котлы кипят кипучие,Ножи точат булатные,Хотят меня зарезати!Она ему отвечает:
Иванушка-братец!Тяжёл камень ко дну тянет,Люта змея сердце высосала!Козлёночек опять зачал вызывать сестрицу. Алёнушка всплыла кверху и показалась над водой. Царь ухватил её, сорвал с шеи камень и вытащил Алёнушку на берег, да и спрашивает:
– Как это случилось?
Она ему всё рассказала. Царь обрадовался, козлёночек тоже – так и прыгает, в саду всё зазеленело и зацвело. А колдунью приказал царь казнить: разложили на дворе костёр дров и сожгли её. После того царь с царицей и с козлёночком стали жить да поживать да добра наживать и по-прежнему вместе и пили, и ели.
Гуси-лебеди
Жили старичок со старушкою; у них была дочка да сынок маленький.
– Дочка, дочка! – говорила мать. – Мы пойдём на работу, принесём тебе булочку, сошьём платьице, купим платочек; будь умна, береги братца, не ходи со двора.
Старшие ушли, а дочка забыла, что ей приказывали; посадила братца на травке под окошком, а сама побежала на улицу, заигралась, загулялась. Налетели гуси-лебеди, подхватили мальчика, унесли на крылышках. Пришла девочка, глядь – братца нету! Ахнула, кинулась туда-сюда – нету. Кликала, заливалась слезами, причитала, что худо будет от отца и матери, – братец не откликнулся! Выбежала в чистое поле; метнулись вдалеке гуси-лебеди и пропали за тёмным лесом. Гуси-лебеди давно себе дурную славу нажили, много шкодили и маленьких детей крадывали; девочка угадала, что они унесли её братца, бросилась их догонять. Бежала-бежала, стоит печка.
– Печка, печка, скажи, куда гуси полетели?
– Съешь моего ржаного пирожка – скажу.
– О, у моего батюшки пшеничные не едятся!
Печь не сказала. Побежала дальше, стоит яблонь.
– Яблонь, яблонь, скажи, куда гуси полетели?
– Съешь моего лесного яблока – скажу.
– О, у моего батюшки и садовые не едятся!
Побежала дальше, стоит молочная речка, кисельные берега.
– Молочная речка, кисельные берега, куда гуси полетели?
– Съешь моего простого киселика с молоком – скажу.
– О, у моего батюшки и сливочки не едятся!
И долго бы ей бегать по полям да бродить по́ лесу, да, к счастью, попался ёж; хотела она его толкнуть, побоялась наколоться и спрашивает:
– Ёжик, ёжик, не видал ли, куда гуси полетели?
– Вон туда-то! – указал он.
Побежала – стоит избушка на курьих ножках, стоит-поворачивается. В избушке сидит Баба-яга, морда сморщенная, нога глиняная; сидит и братец на лавочке, играет золотыми яблочками. Увидела его сестра, подкралась, схватила и унесла; а гуси за нею в погоню летят; нагонят злодеи, куда деваться? Бежит молочная речка, кисельные берега.
– Речка-матушка, спрячь меня!
– Съешь моего киселика!
Нечего делать, съела. Речка её посадила под бережок, гуси пролетели. Вышла она, сказала: «Спасибо!» – и опять бежит с братцем; а гуси воротились, летят навстречу. Что делать? Беда! Стоит яблонь.
– Яблонь, яблонь-матушка, спрячь меня!
– Съешь моё лесное яблочко!
Поскорей съела. Яблонь её заслонила веточками, прикрыла листиками; гуси пролетели. Вышла и опять бежит с братцем, а гуси увидели – да за ней; совсем налетают, уж крыльями бьют, того и гляди – из рук вырвут! К счастью, на дороге печка.
– Сударыня печка, спрячь меня!
– Съешь моего ржаного пирожка!
Девушка поскорей пирожок в рот, а сама в печь, села в устье. Гуси полетали-полетали, покричали-покричали и ни с чем улетели. А она прибежала домой, да хорошо ещё, что успела прибежать, а тут и отец и мать пришли.
Летучий корабль
Были себе дед да баба, у них было три сына: два разумных, а третий дурень. Первых баба любила, чисто одевала; а последний завсегда был одет худо – в чёрной сорочке ходил. Послышали они, что пришла от царя бумага: «Кто состроит такой корабль, чтобы мог летать, за того выдаст замуж царевну». Старшие братья решились идти пробовать счастья и попросили у стариков благословения; мать снарядила их в дорогу, надавала им белых паляниц, разного мясного и фляжку горелки и выпроводила в путь-дорогу. Увидя то, дурень начал и себе проситься, чтобы и его отпустили. Мать стала его уговаривать, чтоб не ходил:
– Куда тебе, дурню? Тебя волки съедят!
Но дурень заладил одно: пойду да пойду! Баба видит, что с ним не сладишь, дала ему на дорогу чёрных паляниц и фляжку воды и выпроводила из дому.
Дурень шёл-шёл и повстречал старика. Поздоровались. Старик спрашивает дурня:
– Куда идёшь?
– Да царь обещал отдать свою дочку за того, кто сделает летучий корабль.
– Разве ты можешь сделать такой корабль?
– Нет, не сумею!
– Так зачем же ты идёшь?
– А бог его знает!
– Ну если так, – сказал старик, – то садись здесь; отдохнём вместе и закусим; вынимай, что у тебя есть в торбе.
– Да тут такое, что и показать стыдно людям!
– Ничего, вынимай; что Бог дал – то и поедим!
Дурень развязал торбу – и глазам своим не верит: вместо чёрных паляниц лежат белые булки и разные приправы; подал старику.
– Видишь, – сказал ему старик, – как Бог дурней жалует! Хоть родная мать тебя и не любит, а вот и ты не обделён… Давай же выпьем наперёд горелки.
Во фляжке вместо воды очутилась горелка; выпили, перекусили, и говорит старик дурню:
– Слушай же – ступай в лес, подойди к первому дереву, перекрестись три раза и ударь в дерево топором, а сам упади наземь ничком и жди, пока тебя не разбудят. Тогда увидишь перед собою готовый корабль, садись в него и лети куда надобно; да по дороге забирай к себе всякого встречного.
Дурень поблагодарил старика, распрощался с ним и пошёл к лесу. Подошёл к первому дереву, сделал всё так, как ему велено: три раза перекрестился, тюкнул по дереву секирою, упал на землю ничком и заснул. Спустя несколько времени начал кто-то будить его. Дурень проснулся и видит готовый корабль; не стал долго думать, сел в него – и корабль полетел по воздуху.
Летел-летел, глядь – лежит внизу на дороге человек, ухом к сырой земле припал.
– Здоров, дядьку!
– Здоров, небоже.
– Что ты делаешь?
– Слушаю, что на том свете делается.
– Садись со мною на корабль.
Тот не захотел отговариваться, сел на корабль, и полетели они дальше. Летели-летели, глядь – идёт человек на одной ноге, а другая до уха привязана.
– Здоров, дядьку! Что ты на одной ноге скачешь?
– Да коли б я другую отвязал, так за один бы шаг весь свет перешагнул!
– Садись с нами!
Тот сел, и опять полетели. Летели-летели, глядь – стоит человек с ружьём, прицеливается, а во что – неведомо.
– Здоров, дядьку! Куда ты метишь? Ни одной птицы не видно.
– Как же, стану я стрелять близко! Мне бы застрелить зверя или птицу вёрст за тысячу отсюда: то по мне стрельба!
– Садись же с нами!
Сел и этот, и полетели они дальше.
Летели-летели, глядь – несёт человек за спиною полон мех хлеба.
– Здоров, дядьку! Куда идёшь?
– Иду, – говорит, – добывать хлеба на обед.
– Да у тебя и так полон мешок за спиною.
– Что тут! Для меня этого хлеба и на один раз укусить нечего.
– Садись-ка с нами!
Объедало сел на корабль, и полетели дальше. Летели-летели, глядь – ходит человек вокруг озера.
– Здоров, дядьку! Чего ищешь?
– Пить хочется, да воды не найду.
– Да перед тобой целое озеро; что ж ты не пьёшь?
– Эка! Этой воды на один глоток мне не станет.
– Так садись с нами!
Он сел, и опять полетели. Летели-летели, глядь – идёт человек в лес, а за плечами вязанка дров.
– Здоров, дядьку! Зачем в лес дрова несёшь?
– Да это не простые дрова.
– А какие же?
– Да такие: коли разбросать их, так вдруг целое войско явится.
– Садись с нами!
Сел он к ним, и полетели дальше. Летели-летели, глядь – человек несёт куль соломы.
– Здоров, дядьку! Куда несёшь солому?
– В село.
– Разве в селе-то мало соломы?
– Да это такая солома, что как ни будь жарко лето, а коли разбросаешь её – так зараз холодно сделается: снег да мороз!
– Садись и ты с нами!
– Пожалуй!
Это была последняя встреча; скоро прилетели они до царского двора.
Царь на ту пору за обедом сидел. Увидал летучий корабль, удивился и послал своего слугу спросить: кто на том корабле прилетел? Слуга подошёл к кораблю, видит, что на нём всё мужики, не стал и спрашивать, а, воротясь назад в покои, донёс царю, что на корабле нет ни одного пана, а всё чёрные люди.
Царь рассудил, что отдавать свою дочь за простого мужика не приходится, и стал думать, как бы от такого зятя избавиться. Вот и придумал: «Стану я ему задавать разные трудные задачи». Тотчас посылает к дурню с приказом, чтобы он достал ему, пока царский обед покончится, мёртвой и живой воды.
В то время как царь отдавал этот приказ своему слуге, первый встречный (тот самый, который слушал, что́ на том свете делается) услыхал царские речи и рассказал дурню.
– Что же я теперь делать буду? Да я и за год, а может быть, и весь свой век не найду такой воды!
– Не бойся, – сказал ему скороход, – я за тебя справлюсь.
Пришёл слуга и объявил царский приказ.
– Скажи: принесу! – отозвался дурень; а товарищ его отвязал свою ногу от уха, побежал и мигом набрал мёртвой и живой воды. «Успею, – думает, – воротиться!» – Присел под мельницей отдохнуть и заснул. Царский обед к концу подходит, а его нет как нет; засуетились все на корабле. Первый встречный приник к сырой земле, прислушался и сказал:
– Экий! Спит себе под мельницей.
Стрелок схватил своё ружьё, выстрелил в мельницу и тем выстрелом разбудил скорохода; скороход побежал и в одну минуту принёс воду; царь ещё из-за стола не встал, а приказ его выполнен как нельзя вернее.
Нечего делать, надо задавать другую задачу. Царь велел сказать дурню: «Ну, коли ты такой хитрый, так покажи своё удальство: съешь со́ своими товарищами за один раз двенадцать быков жареных да двенадцать кулей печёного хлеба». Первый товарищ услыхал и объявил про то дурню.
Дурень испугался и говорит:
– Да я и одного хлеба за один раз не съем!
– Не бойся, – отвечает Объедало, – мне ещё мало будет!
Пришёл слуга, явил царский указ.
– Хорошо, – сказал дурень, – давайте, будем есть.
Принесли двенадцать быков жареных да двенадцать кулей хлеба печёного; Объедало один всё поел.
– Эх, – говорит, – мало! Ещё б хоть немножко дали…
Царь велел сказать дурню, чтобы выпито было сорок бочек вина, каждая бочка в сорок вёдер. Первый товарищ дурня подслушал те царские речи и передал ему по-прежнему; тот испугался: «Да я и одного ведра не в силах за раз выпить».
– Не бойся, – говорит Опивало, – я один за всех выпью; ещё мало будет!
Налили вином сорок бочек; Опивало пришёл и без роздыху выпил все до одной; выпил и говорит:
– Эх, маловато! Ещё б выпить.
После того царь приказал дурню к венцу готовиться, идти в баню да вымыться; а баня-то была чугунная, и ту велел натопить жарко-жарко, чтоб дурень в ней в одну минуту задохнулся. Вот раскалили баню докрасна; пошёл дурень мыться, а за ним следом идёт мужик с соломою: подостлать-де надо. Заперли их обоих в бане; мужик разбросал солому – и сделалось так холодно, что едва дурень вымылся, как в чугунах вода стала мёрзнуть; залез он на печку и там всю ночь пролежал. Утром отворили баню, а дурень жив и здоров, на печи лежит да песни поёт. Доложили царю; тот опечалился, не знает, как бы отвязаться от дурня; думал-думал и приказал ему, чтобы целый полк войска поставил, а у самого на уме: «Откуда простому мужику войско достать? Уж этого он не сделает!»
Как узнал про то дурень, испугался и говорит:
– Теперь-то я совсем пропал! Выручали вы меня, братцы, из беды не один раз; а теперь, видно, ничего не поделаешь.
– Эх ты! – отозвался мужик с вязанкою дров. – А про меня разве забыл? Вспомни, что я мастер на такую штуку, и не бойся!
Пришёл слуга, объявил дурню царский указ: «Коли хочешь на царевне жениться, поставь к завтрему целый полк войска».
– Добре, сделаю! Только если царь и после того станет отговариваться, то повоюю всё его царство и насильно возьму царевну.
Ночью товарищ дурня вышел в поле, вынес вязанку дров и давай раскидывать в разные стороны – тотчас явилось несметное войско; и конное, и пешее, и с пушками. Утром увидал царь и в свой черёд испугался; поскорей послал к дурню дорогие уборы и платья, велел во дворец просить с царевной венчаться. Дурень нарядился в те дорогие уборы, сделался таким молодцом, что и сказать нельзя! Явился к царю, обвенчался с царевною, получил большое приданое и стал разумным и догадливым. Царь с царицею его полюбили, а царевна в нём души не чаяла.
Поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что
В некотором государстве жил-был король, холост-неженат, и была у него целая рота стрельцов; на охоту стрельцы ходили, перелётных птиц стреляли, государев стол дичью снабжали. В той роте служил стрелец-молодец по имени Федот; метко в цель попадал, почитай – николи промаху не давал, и за то любил его король пуще всех его товарищей. Случилось ему в одно время пойти на охоту раным-ранёхонько, на самой заре; зашёл он в тёмный, густой лес и видит: сидит на дереве горлица. Федот навёл ружьё, прицелился, выпалил – и перешиб птице крылышко; свалилась птица с дерева на сырую землю. Поднял её стрелок, хочет оторвать голову да положить в сумку. И говорит ему горлица:
– Ах, стрелец-молодец, не срывай моей буйной головушки, не своди меня с белого света; лучше возьми меня живую, принеси в свой дом, посади на окошечко и смотри: как только найдёт на меня дремота, в ту самую пору ударь меня правой рукою наотмашь – и добудешь себе великое счастье!
Крепко удивился стрелок. «Что такое? – думает. – С виду совсем птица, а говорит человеческим голосом! Прежде со мной такого случая никогда не бывало…»
