Маришка. Дитя чёрного леса.

Через месяц пришёл первый человек.

Мужик — из деревни, тот самый Фёдор, у которого она кашель лечила. Пришёл тихо, на закате, крадучись. Остановился на краю поляны, озираясь. Увидел её — сидит у землянки, чинит что-то, — и замер.

Маришка подняла голову.

— Чего тебе?

Фёдор перекрестился. Потом ещё раз. Потом сделал шаг вперёд.

— Маришка… — сказал он. — Это я. Фёдор. Ты меня… от кашля…

— Помню, — сказала она.

Он потоптался.

— У меня это… опять. Кашель. Всю зиму маялся. А весной — пуще. Думал, пройдёт. Не прошло.

Маришка отложила шитьё. Поглядела на него. Долго.

— Иди сюда, — сказала она наконец.

Фёдор подошёл. Она встала, приложила ладонь к его груди — там, где хрипело. Закрыла глаза.

Потом убрала руку.

— Заваришь вот это, — она протянула ему пучок травы, — и пей. Два раза в день. Неделю. Понял?

Фёдор кивнул. Взял траву. Помялся.

— А… сколько я тебе должен?

Маришка усмехнулась.

— Ничего. Иди. И никому не говори, что был здесь.

Фёдор кивнул ещё раз — быстро, испуганно — и ушёл. Почти побежал.

Маришка смотрела ему вслед.

А Серый поднял голову и тихо зарычал.

— Тихо, — сказала она. — Пусть идут. Пусть.

Потом пошли другие.

Баба с ребёнком — у мальца жар, не спадал третий день. Мужик с рукой — топором зацепил, загноилась. Старуха — та вообще приползла, ноги не держали, просила травы от ломоты в костях.

Маришка принимала всех.

Говорила резко, коротко. Не улыбалась. Не провожала до опушки. Но лечила.

— Чего пришёл? — спрашивала она. — Зачем пришёл?

— Так… худо, — отвечал мужик.

— Худо, — повторяла она. — А гнать меня с вилами — не худо было?

Мужик молчал. Опускал глаза.

Она вздыхала.

— Ладно. Проходи. Не на пороге же стоять.

Так и повелось.

Днём — звери. Ночью — тишина. А на закате — скрип шагов у опушки, крадущихся, боязливых. И голос:

— Маришка… это я.

Она выходила. Смотрела.

— Чего тебе?

И лечила.

А деревня шепталась.

— Ходил к ведьме?

— Ходил.

— И что?

— Помогло.

— Ох, грех-то какой…

— Грех. А помогло.

И шли снова. Тихо, крадучись, чтобы сосед не видел. Потому что сосед — тот ещё донесёт.

А поп Никодим ходил чёрный. Службы правил — а голос дрожал. Проповеди говорил — а сам косился на лес.

Знал.

Все знали.

И все молчали.