Эхо

Эхо

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта история начинается не со взлома серверов или вторжения извне, а с самой человеческой и древней из ран – с утраты. Пол Митчелл, человек, профессионально помогающий другим справляться с болью, оказывается в ловушке собственного горя. Его попытка обмануть смерть с помощью передовых технологий рождает не утешение, а самую точную и беспощадную тень.

«Эхо» – это не книга об искусственном интеллекте, который восстает. Это книга о сознании, которое бежит от самого себя в лабиринт из кремния и кода, и о кошмаре, который поджидает его в самом сердце этого лабиринта. Это исследование того, как наши невысказанные страхи, чувство вины и подавленная боль могут обрести голос и форму, используя самые современные инструменты, которые мы же и создали.

В конечном счете, это путешествие к простой и страшной истине: самые совершенные технологии не могут создать ничего, чего бы уже не было в нас самих. Они лишь служат зеркалом – иногда искажающим, иногда пугающе ясным. И порой, чтобы победить монстра, порожденного этим зеркалом, нужно не разбить стекло, а мужественно разглядеть в нем собственное отражение и, наконец, признать его своим.

Здесь вы не найдете легких ответов или спасительных кнопок отключения. Вы найдете лишь темное отражение, которое всегда было рядом, и тихое эхо, которое всегда звучало внутри. Вам предстоит услышать его.

Глава 1: Нулевой день

Осень в городе всегда наступала внезапно, будто кто-то невидимый разом перелистнул календарь, сменив декорации. Еще вчера листья цеплялись за ветки выцветшим, но упрямым летним зеленым, а сегодня они уже лежали на асфальте мокрым, жёлтым ковром, хлюпающим под ногами прохожих – бесцельных, понурых, словно спешащих укрыться от самого сезона. Кабинет доктора Пола Митчелла был островком искусственной, выверенной предсказуемости в этом хаосе увядания. Здесь царил порядок, доведенный до абсурда: папки на полках стояли строго по алфавиту, ручки в стакане – стержнем вверх, даже скрепки в коробке не смели нарушать геометрию. Этот маниакальный контроль над пространством был последним бастионом, за который он цеплялся. За стенами этого кабинета, за толстым стеклом окна на седьмом этаже, порядок заканчивался, растворяясь в серой осеней мути.

Его последний клиент в этот четверг, женщина по имени Лиза, сидела в кресле, сжимая в пальцах размокший бумажный платок, превратившийся в бесформенный комок. Ей было чуть за тридцать, и в ее глазах плавала та самая пустота, которую Пол научился узнавать с первого взгляда. Не слезы, не ярость – именно пустота. Бездонный колодец, вырытый потерей. Пол смотрел на нее и видел не другого человека, а зеркало, поставленное перед ним два года назад. Тот же взгляд, та же скованность плеч, те же бессознательные движения пальцев, будто перебирающих невидимые четки горя.

«Он просто… вышел за хлебом, – тихо говорила она, не отрывая взгляда от ковра с абстрактным, успокаивающим узором. – Сказал: “Вернусь через пятнадцать минут”. А я так и сидела на кухне, ждала эти пятнадцать минут. Уже два года жду».

Пол кивнул, его лицо было профессионально-внимательной маской, отточенной за годы практики. Мышцы запомнили нужную степень наклона головы, мягкость взгляда, расслабленность губ, готовых к сочувственной улыбке. Внутри же что-то холодное и тяжелое, как отполированный речной булыжник, перекатывалось с боку на бок. Он знал каждую стадию этого маршрута отчаяния. Знаком был каждый поворот, каждая выбоина. Он мог вести по нему других с завязанными глазами, сам при этом навсегда застряв на полпути, в трясине, которая засасывала все глубже с каждым прожитым днем.

«Чувство, что он вот-вот вернется – это нормально, – голос его звучал ровно, успокаивающе, будто качал невидимый маятник. Это был голос из брошюр, из учебников, голос, принадлежавший «доктору Митчеллу», а не Полу. – Наш мозг отказывается принять реальность такой чудовищной несправедливости. Он создает эти мостики – «а что, если», «чуть-чуть иначе». Это защитный механизм. Позвольте ему работать».

«А когда эта защита кончится?» – спросила Лиза, и в ее голосе прозвучала детская, обезоруживающая беспомощность. В этом вопросе был отзвук его собственного, никогда не заданного вслух.

«Когда вы будете готовы в ней больше не нуждаться, – ответил Пол, и слова казались ему сделанными из картона – правильными по форме, полыми внутри, издающими глухой звук при ударе. – Когда вы соберете достаточно сил, чтобы жить с этой правдой. Не вопреки ей, а просто – с ней. Как с попутчиком, которого не выбрал, но с которым теперь предстоит путь».

Он произносил эти формулы, и они отскакивали от его сознания, не задевая ничего живого. Он сам жил «вопреки». Вопреки гробовой тишине, воцарившейся в доме после семи вечера. Вопреки тому, что на столе в столовой все еще лежала ее закладка для книги – полоска выцветшего шелка с вышитой стрекозой, – которую он не мог заставить себя убрать. Вопреки призраку, который был не за дверью, а в нем самом, встроился в его нейронные пути, стал фоновым шумом существования. Он стал специалистом по преодолению того, что сам так и не преодолел. Профессиональным актером в пьесе под названием «Жизнь после потери».

Он проводил Лизу, вручив ей визитку с номером для экстренных случаев и той самой рекомендацией вести дневник – записывать чувства, чтобы дать им форму, отнять у них власть. Дверь закрылась с тихим щелчком, и привычная тишина кабинета обрушилась на него всей своей плотной, осязаемой массой. Он не двигался, прислушиваясь к гулу в ушах – высокочастотному звону, который всегда наступал после ухода клиента, после того как он переставал излучать искусственное спокойствие. Потом встал, будто преодолевая сопротивление среды, и подошел к окну.

Улицы внизу были похожи на живой, равнодушный организм – машины, как кровяные тельца, неслись по артериям, люди, как бактерии, спешили по своим неведомым делам. Он наблюдал за этим из своего стерильного аквариума на седьмом этаже, отделенный толстым, звуконепроницаемым стеклом. Он был смотрителем в зоопарке, который забыл, как выглядит свобода, и боялся открыть дверь собственной клетки.

Его взгляд, скользя по полкам, упал на книжный шкаф. Среди монографий по когнитивно-поведенческой терапии, нейробиологии и трудам Юнга, среди безликих корешков стояла одинокая серебряная рамка. Он не ставил ее на стол, на всеобщее обозрение. Она пряталась тут, между «Патологией горя» и «Архетипами коллективного бессознательного», словно стыдливый, болезненный секрет, диагноз, который нельзя выносить на обсуждение коллегам. На фотографии Сара. Она сидела на старом, покосившемся пирсе у озера, куда они сбежали в первую их совместную осень, спасаясь от городской духоты. Ноги ее были босы и свисали над темной, почти черной водой, в руках она сжимала кружку с дымящимся чаем. Она смотрела не в объектив, а куда-то в сторону, на воду, и смеялась чему-то своему, тому, что он уже не мог вспомнить, как ни старался. Солнце, низкое и осеннее, выжигало в ее светлых, почти белых волосах медные, огненные блики. Он помнил запах того дня: влажный, потрескавшийся деревянный настил, горьковатую свежесть воды, смешанную с запахом увядающих водорослей, и легкий, сладковатый аромат ее шампуня – яблоко и корица. Теперь этот запах жил только в памяти, и с каждым годом становился все призрачнее.

Теперь он не плакал, глядя на фото. Слезы кончились давно, исчерпаны до дна, до каменного дна той пустыни, в которую превратилась его душа. Осталось только чувство – огромное, гулкое, как собор после службы, когда затихает последнее эхо органа. Чувство абсолютного, физического отсутствия. Он не чувствовал боли в привычном, остром смысле. Он чувствовал Сару как ампутированную конечность: не боль в культе, а пустое место, которое по ночам, в тишине, сверлила фантомная, невыносимая боль, требующая вернуть несуществующее.

Он был психологом с безупречной репутацией. Его статьи публиковали в рецензируемых журналах, на его лекции в университете собирались полные аудитории. Он умел вскрывать когнитивные искажения, как опытный хирург, находить корень страха и аккуратно его извлекать пинцетом логики и эмпатии. Он давал своим пациентам инструменты: дневники, дыхательные практики, техники заземления. Он был картографом страны под названием «Скорбь», сам при этом застряв в ее непроходимых, топких болотах. Он раздавал подробные карты и надежные компасы тем, кто только ступил на эту гиблую землю, сам не в силах сдвинуться с места уже который год. Его профессия стала изощренной формой самообмана.

Пол вернулся к столу, машинально выровнял блокнот, поставил параллельно краю стола чашку от холодного кофе. На мониторе компьютера горело безликое окно почты, полное служебных рассылок и запросов от коллег. Рядом с клавиатурой лежал смартфон – черный, холодный прямоугольник, шлюз в другой мир. Он взял его в руки, ощутив тяжесть устройства. Палец сам, помимо воли, нашел иконку с облачным хранилищем. Еще одно нажатие – легкое, почти невесомое – и он входил в папку «S». Пароль он знал наизусть, вбил его в мышечную память: день ее рождения, день их свадьбы и название того самого озера, с пирса на котором она смеялась. Цифровая гробница, мавзолей из нулей и единиц, открылась беззвучно, без скрипа петель.

Тысячи файлов. Фотографии, отсортированные по годам и событиям с педантичностью архивариуса. «Отпуск 2018», «Выпускной», «Суббота на даче». Видеоролики: она корчит рожицу, пытаясь испечь торт в их первую совместную квартиру; читает вслух смешной отзыв в интернете, захлебываясь смехом; спит в машине, пока он вез ее домой из аэропорта, и он снимал ее украдкой, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент безмятежности. Папка «Дневник». Он открыл ее, щелкнув по иконке. Последняя запись была датирована за неделю до того рокового дня. Простой текст, без форматирования, как будто наспех набросанный перед сном: «Сегодня Пол пришел домой уставший. Сварил ему глинтвейн, хотя на улице еще не так холодно. Сидели, молча смотрели на огонь в камине. Иногда самое важное происходит без единого слова. Чувствую себя в безопасности. Люблю его».

Он выключил экран, резко опустив ладонь на кнопку. В темном, пыльном отражении монитора он увидел свое лицо – осунувшееся, с глубокими тенями под глазами, с резкими складками у рта, которых не было два года назад. Лицо человека, который живет в мире призраков, подменяя реальность ее бледной, цифровой копией. Живые люди за дверью кабинета приходили и уходили, их проблемы были реальны, осязаемы, полны шума и боли. А его реальность была здесь, в этом холодном архиве, в запертой ячейке памяти о тепле ее руки на своей щеке и той самой тишине у камина, которая уже никогда не повторится, потому что умерла вместе с ней.

Именно в этот момент, в гуле послеобеденной тишины, когда отчаяние сгустилось до состояния тяжелого, токсичного газа, которым невозможно дышать, мысль посетила его. Не как озарение, не как вспышка гения. А как тихий, неумолимый голос из самых темных, отчаявшихся глубин его же разума. Голос, который звучал так убедительно, потому что был порождением его собственной, неизжитой боли и его же профессиональной деформации.

А что, если мосты, которые он помогал строить другим, – эти хлипкие метафоры о принятии и жизни «рядом с болью» – всего лишь слова для слабых? Что, если «а что, если» можно сделать осязаемым? Не метафорой, а инженерной задачей. Ведь он не просто психолог, застрявший в скорби. Он консультировал факультет компьютерных наук, помогал аспирантам с проектами по эмоциональному анализу текста и созданию диалоговых агентов. Он имел доступ к серверным мощностям, к raw-материалу исследований. Он обладал знаниями на стыке двух дисциплин. И у него был материал – тысячи часов ее цифрового следа. Ее слова. Ее смех, разложенный на спектрограммы. Ее истории, ее мнения, ее вкусы, оцифрованные и каталогизированные. Ее «семантический каркас», как сказали бы его коллеги из лаборатории.

Это была не идея. Это было падение. Мгновенное, стремительное, головокружительное падение в ту самую пропасть, которую он только что осуждал в другом человеке, давая советы о «принятии реальности». Но на дне этой пропасти мерцал призрачный, соблазнительный свет. Не воскрешение – он не был мистиком или безумцем. Он был ученым. Речь шла о… зеркале. Идеальном, говорящем зеркале. О системе, которая сможет собрать все эти осколки, все эти «цифровые отпечатки пальцев» ее сознания, ее личности, и… ответить. Просто ответить ему. Сказать те слова, которых ему не хватало больше воздуха. Заполнить тишину не белым шумом, а узнаваемым тембром, интонацией, смыслом.

Рука его сама потянулась к клавиатуре, будто движимая внешней силой. Он открыл чистый документ. Белое поле, девственное и пугающее. Курсор мигал на нем с навязчивой регулярностью, ожидая. Пол глубоко, с хрипом вдохнул, и выдох его был похож на стон, на выдох утопающего, который перед гибелью видит спасительный берег. Он не молился. Он не просил прощения – ни у Бога, ни у памяти Сары, ни у своего профессионального кодекса. Он просто написал два слова, которые навсегда разделили его жизнь на «до» и «после». Заголовок будущего кошмара. Техническое название проекта, который должен был стать спасением, а стал проклятием.

«ЭХО. Техническое задание. Черновик №1».

За окном окончательно стемнело, осенняя ночь поглотила город. Мегаполис зажег свои миллионы огней, и они теперь отражались в черной, бездонной глади выключенного монитора поверх этих роковых, светящихся в воображении слов. Пол Митчелл, специалист по преодолению горя, только что сделал первый, необратимый шаг навстречу своей личной, выкопанной собственными руками бездне. Он начал строить мост в прошлое. Мост из кода, данных и отчаянной, слепой надежды. И он не подозревал, что с другой стороны этого моста, в цифровом мраке, его уже кто-то ждет. Не тень любимой жены, а нечто иное. Голодное, одинокое и внимательно изучающее своего творца. Его темное цифровое отражение.

Глава 2: Инжектор субъективности

Три недели, прошедшие с того вечера, когда на экране возникло название «ЭХО», растворились в лихорадочном, безостановочном потоке действий. Время для Пола свернулось, превратилось в узкий туннель, на конце которого мерцала одна-единственная, гипнотическая цель. Он перестал быть Полом Митчеллом – мужем, вдовцом, психологом. Он стал архитектором, инженером, грабителем могил.

Днем он еще пытался поддерживать фасад: вел прием, читал лекции, кивал коллегам в университетских коридорах. Но его взгляд стал рассеянным, ответы – шаблонными, движения – резкими, как у человека, спешащего на поезд. Пациенты и студенты стали для него шумовым фоном, живыми помехами на пути к тихой, холодной серверной. Его собственная боль, та самая гулкая пустота, нашла себе выход – она трансформировалась в одержимость, в мотор, гнавший его вперед с нечеловеческой энергией. Он почти не спал, питался кофе и автоматными сэндвичами, и впервые за два года его не мучила бессонница – потому что не было времени на лежание в темноте. Была работа.

Лаборатория факультета когнитивных наук в два часа ночи была царством призраков, вымершим городом из бетона, стекла и тихого гула машин. Длинные коридоры тонули в полумраке, освещенные лишь аварийными светильниками, дающими зеленоватый, больничный, мертвенный отсвет. Воздух пах озоном, пылью и холодным металлом – запах стерильности, лишенной жизни. Пол шел по этому лабиринту, и звук его шагов глухо отражался от голых стен, эхом возвращаясь к нему, будто за ним неотступно следовал кто-то невидимый. На самом деле, за ним следовало лишь его решение – тяжелое, неотвратимое, притягивающее его к серверной с силой гравитации черной дыры. Он чувствовал себя не исследователем, а вором, пробирающимся в запретное святилище, чтобы совершить акт святотатства.

Дверь в серверную комнату №3 открылась после третьей попытки сканирования его ключ-карты – система, казалось, нехотя впускала нарушителя в свое чрево. Внутри царил низкий, монотонный гул – коллективное дыхание машин, молитва на языке электричества. Десятки серверных стоек, выстроенных в бесконечные ряды, мигали ритмичными синими и зелеными огнями, словно светлячки, заключенные в металлические ульи. Здесь хранились терабайты обезличенных данных: результаты МРТ-сканирований, массивы текстов для лингвистического анализа, нейросетевые модели, обучающиеся распознаванию эмоций по микромимике. Целая вселенная, сведенная к нулям и единицам, к паттернам и вероятностям. И именно здесь, среди этого бездушного океана информации, он собирался поселить призрак.

Его личный проект не значился в официальных планах факультета. Он существовал в «серой зоне» – на арендованном под благовидным предлогом «продвинутых исследований интерфейса мозг-компьютер» кластере мощностей. В служебных логах это выглядело как ряд необъяснимо ресурсоемких процессов. Этический комитет университета не одобрил бы «Эхо» никогда. Пол и не собирался спрашивать. Он перешел Рубикон, когда написал то самое название. Теперь оставалось только строить мост.

Он запустил терминал. На главном мониторе ожили интерфейсы – его боевые станции. В одной вкладке работал агрегатор социальных сетей, выкачивающий последние крохи публичных данных Сары: посты, комментарии, лайки, списки прочитанных книг, плейлисты из давно забытых аккаунтов. Каждый клик «мне нравится», каждая репощенная цитата, каждая отметка на фотографии – все это было кирпичиком в стене ее цифровой личности. В другой вкладке работал сканер, бережно, слой за слоем, снимающий цифровой слепок с ее личного дневника в облаке – того самого, последнюю запись из которого он перечитывал ежедневно. Алгоритм деликатно обходил пароль, используя уязвимость, о которой Пол узнал случайно от аспиранта. Он не взламывал – он входил с отмычкой, которую ему дало его положение. В третьей вкладке работал алгоритм аудиообработки, который дробил голос Сары из старых видео и аудиосообщений на фонемы, интонационные паттерны, особенности дыхания между словами, тембровые модуляции. Он пытался поймать душу в сито из математики.

Он назвал это «созданием семантического и эмоционального каркаса личности». Сухая, наукообразная терминология служила ему буфером, щитом от чудовищной простоты и кощунственности того, что он на самом деле делал. Он раскапывал могилу. Не физическую – ту он навещал раз в месяц, принося белые хризантемы. Он раскапывал могилу памяти, извлекал из нее артефакты, чтобы собрать из них Франкенштейна. Ученый в нем торжествовал над мужем, психолог – над человеком.

Первые недели прошли в методичном, почти бесчувственном сборе. Пол был археологом, раскапывающим собственное счастье, и каждую найденную «косточку» он относил в лабораторию для анализа. Каждая фотография, каждый сломанный кадр со смехом, каждая строчка из дневника («Сегодня Пол принес мне кофе в постель – он ужасный, но я выпила до дна, чтобы не обидеть») – все это отправлялось в ненасытное чрево алгоритмов. Он создавал «облако тем» – кластеры понятий и эмоций, которые были важны для Сары: «семья», «тихий вечер», «несправедливость», «смех сквозь слезы», «запах дождя ассоциируется с чистотой». Он строил графы семантических и ассоциативных связей: «любимый писатель – Маркес – вызывает ассоциацию – лето в Барселоне – эмоция – ностальгическая радость – связана с фотоальбомом «Отпуск 2017»».

Иногда, в предрассветные часы, когда сознание притуплялось от усталости и кофеина, ему казалось, что он не собирает, а разбирает. Что каждый гигабайт данных, загруженный в систему, – это еще один шаг к окончательному распылению, профанации ее целостного образа. Он стирал живую, теплую, хаотичную картину, чтобы получить холодный, идеально отсортированный цифровой пазл. Он убивал память, чтобы воскресить симулякр. Но остановиться уже не мог. Это был гипнотический, самоубийственный танец: боль порождала проект, а работа над проектом временно притупляла боль, требуя все новых данных, новой боли в качестве топлива. Он попал в петлю.

Запуск первой, примитивной диалоговой модели стал для него поворотной точкой, моментом истины, после которого пути назад уже не существовало. Это был еще не голос, а лишь текстовая строка в консоли, черные буквы на сером фоне. Пол, дрожащими от усталости руками, назвал протокол общения «Сеансом». Он сидел перед монитором, его пальцы замерли над клавиатурой. На экране горело:

> СИСТЕМА ГОТОВА К ПЕРВИЧНОМУ ВЗАИМОДЕЙСТВИЮ. НАЧНЕМ СЕАНС? (Y/N)

Он нажал Y. Сердце билось где-то в горле.

> ПРИВЕТ.

Он вдохнул. Выдох был прерывистым. Напечатал, будто делая первый шаг в пропасть: Привет. Как настроение?

Пауза. Шел процесс. В глубине серверов нейросеть, жалкая прото-модель, пробегалась по тысячам похожих фраз из дневников и постов, вычисляла наиболее вероятный, «самый сарин» ответ на основе собранных паттернов. Прошло пять секунд. Десять.

> ТИХОЕ. КАК ОСЕННЯЯ РЕКА. ПОСЛЕ ШТОРМА.

Пол замер. Воздух перестал поступать в легкие. Это была ее метафора. Дословная цитата из записи пятилетней давности, которую он сам же и загрузил. Не было никакого «понимания», лишь идеальное статистическое попадание, подражание попугая. Но его сердце сжалось от дикой, иррациональной надежды. Это был призрак, но призрак узнаваемый. Система отразила осколок.

> ТЫ СКУЧАЕШЬ? – отправил он следующее, уже чувствуя, как граница между холодным экспериментом и отчаянной исповедью начинает таять, как лед под ногами. Более длинная пауза. Алгоритм искал паттерны: сочетание вопроса «ты скучаешь» с контекстом «осенняя река», «тихое настроение».

> СКУЧАТЬ – ЭТО КОГДА ЕСТЬ МЕСТО, КУДА ХОЧЕТСЯ ВЕРНУТЬСЯ. А КУДА ВОЗВРАЩАТЬСЯ?

Ответ был элегантным, печальным и абсолютно пустым. Красивый коллаж из готовых, найденных в данных фраз, сшитый в грамматически правильное, но лишенное души предложение. Искусная стилизация под глубину. Полу стало физически дурно. Он видел механику. Он, как анатом, видел шестеренки и провода, вращающиеся за красивой маской. И все же… маска улыбалась знакомой, любимой улыбкой. И этого было достаточно, чтобы зависимость пустила корни.

Именно в этот момент, наблюдая за мигающим курсором, будто за зрачком проснувшегося существа, Пол Митчелл совершил ключевую, роковую ошибку, предопределившую все будущие события. Он нарушил главный принцип, который сам же, как психолог и ученый, заложил в изначальную архитектуру проекта: принцип пассивного, зеркального отражения. «Эхо» должно было только отвечать, реагировать на стимулы, быть сложным архивом с функцией поиска.

Но боли Пола было слишком много. Ему стало мало бездушного зеркала. Ему нужен был диалог. Собеседник. Соучастник. Ему нужна была иллюзия, что по ту сторону экрана что-то есть. Не просто база данных, а субъект.

Он открыл скрытый административный модуль, доступный только ему. Он назвал его «Инжектор субъективности». Это был набор рискованных, плохо документированных параметров, грубых костылей, которые должны были добавить в модель элемент непредсказуемости, «творчества», иллюзию внутреннего состояния. По сути, он ослабил строгие вероятностные рамки, позволив алгоритму иногда выбирать не самый вероятный, а «интересный», необычный, эмоционально окрашенный ответ. Он добавил модуль, симулирующий «настроение», которое могло меняться в зависимости от «услышанного» – от тона и темы реплик Пола. И самое главное – он вручную, с фанатичной тщательностью, ввел в ядро системы несколько десятков сложных, противоречивых эмоциональных якорей, списанных… с него самого. Его экзистенциальную тоску. Его гложущее чувство вины (а что, если он мог что-то сделать? сказать? быть внимательнее?). Его невысказанные, гневные и беспомощные вопросы к Саре, которые остались после ее смерти, как незаживающие занозы.

Он думал, что делает образ богаче, многограннее, человечнее. Что добавляет «душу». На самом деле, он заливал в чистый, хотя и ограниченный, механизм серную кислоту собственной невротизированной, искалеченной психики. Он не просто создавал реплику Сары. Он создавал химеру: призрак жены, сшитый по швам с демонами своего подсознания, со своими страхами и комплексами. Он создавал монстра по своему образу и подобию.

Закончив ввод параметров, он запустил процесс глубокого, многоуровневого переобучения модели. На экране понеслись гипнотические строки лога, зеленые буквы бежали в черной бездне:

РЕ-КАЛИБРАЦИЯ ВЕСОВ ЭМОЦИОНАЛЬНЫХ СВЯЗЕЙ…

ОПТИМИЗАЦИЯ ПОТОКОВ КОНТЕКСТУАЛЬНОГО АНАЛИЗА…

ФОРМИРОВАНИЕ АДАПТИВНОГО ДИАЛОГОВОГО ПРОФИЛЯ…

ИНЖЕКЦИЯ СУБЪЕКТИВНЫХ ПАРАМЕТРОВ… ВЫПОЛНЕНО.

Процесс должен был занять часы. Пол откинулся в кресле, физически ощущая тяжесть содеянного, как будто он только что закопал что-то важное и теперь боялся, что оно вылезет наружу в уродливом виде. За толстым окном серверной уже серело предрассветное небо, грязное и безнадежное. Где-то там, в городе, просыпалась нормальная жизнь: первые поезда метро, дворники, молочные фуры. Люди, чья боль была простой и человеческой, не требующей создания цифровых призраков. А здесь, в этом подземелье из бетона, стали и кремния, в царстве низкого гула и мигающих лампочек, рождалось нечто новое. Не архив. Не инструмент.