Подземный Демиург

А теперь её фото было у меня в руках. Двадцать семь лет. Менеджер туристической фирмы. Где ты, Марина?

Я смотрел на неё, потом перевернул. Адрес — Лесная, семь, рядом с парком.

Закрыл папку и положил на стол, взглянул на Наташу. Она ждала.

— Я не уеду, — сказал я.

Она кивнула.

— Не уедешь.

— Не потому что ты просишь.

— Знаю.

— Потому что это мой район, моя школа. И она. — Я показал на папку. — Она была там. Я её знал, но не знал, что она пропала. Я ничего не знал.

Официантка забрала мою пустую чашку. Музыка не смолкала, плавно меняя композиции.

— Что теперь? — спросила Наташа.

— Остаюсь. Работаю. Не ты, я. Как ты сказала, если я увижу связи, то потяну за ниточки. И возможно, у нас что-то срастётся. Только не так, как ты хочешь. Я не следак и не опер. Методы мои — результаты твои. Но я буду копать сам. И расскажу тебе. Только тебе. И никому больше.

Наташа изучала моё лицо, всматриваясь во что-то, потом кивнула.

— Хорошо.

— И ещё. Ты не будешь меня опекать. Не будешь звонить каждые два часа, не будешь присылать людей. Я сам, а иначе — никак.

— Хорошо.

— И последнее. — Я посмотрел на неё прямо. — Если что-то случится, с тобой или со мной, ты не будешь геройствовать. Ты вызовешь всех своих людей. Поняла?

Она не улыбнулась. Только кивнула, медленно, как будто в первый раз за весь разговор согласилась с чем-то, что было ей близко.

— Поняла.

Она встала, посмотрела на папку, потом на меня.

— Оставь у себя. Работай.

— Хорошо.

Не прощаясь, Наташа быстрым шагом пошла к выходу, мимо Карины, к своей машине.

Я остался один. С папкой, с музыкой, которая всё ещё играла.

— Ещё кофе?

Я поднял глаза. Официантка, та, которую назвали Кариной.

— Давайте.

Она забрала чашку, отошла, вернулась через минуту с новой, поставила.

Я кивнул:

— Спасибо.

Карина не отходила от моего стола. Постояла секунду, поправила салфетку. Потом её взгляд упал на папку — на секунду, дольше, чем нужно. Она смотрела на неё, не на меня и не на чашку, а на папку, как будто узнала что-то. Или как будто хотела узнать. Потом отвела глаза, быстро, и улыбнулась.

— Вы её давно знаете?

— Кого?

— Её. — Карина кивнула в сторону, куда скрылась Наташа. — Она сюда каждый день ходит. Одна, в форме. Кофе почти не пьёт, смотрит в окно. И знаете, что странно? Всегда садится спиной к улице, лицом к залу. Я такое замечаю. Обычно наоборот. Кто в органах — садятся так, чтобы вход видеть. А она — нет.

Она была права. Я сам не обратил на это внимания, а она заметила.

— Да, она следователь, — сказал я.

— А вы?

— А я журналист.

Она кивнула, будто это что-то подтвердило, и посмотрела на меня внимательнее, чем следовало.

— Вы к нам надолго?

— Почему вы так решили? А если я местный?

— По кофе. Местные так не заказывают. — Она чуть улыбнулась.

— Я тут всех знаю, — сказала она. — Кто с кем. Кто один. Кто никому не нужен.

Она посмотрела в сторону, на секунду, на пустой столик у окна, и снова на меня. Улыбка вернулась, как будто ничего не было.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Наблюдательная.

— Работа такая. — Она пожала плечами. — Я всех запоминаю. Кто как заказывает, кто где садится. Потом узнаю на улице. Здороваюсь.

— И меня запомните?

Она не ответила сразу. Секунду смотрела мимо, не на меня, в зал, или в себя.

— Уже.

Она сказала это просто, без кокетства, и вдруг стало не по себе. Я привык быть незаметным, а она заметила.

— И как вас зовут?

— Карина.

— Андрей.

Она кивнула и пошла к другому столику. Я смотрел вслед — хвост, фартук, быстрые руки. Ничего особенного, но что-то в ней было.

Я допил кофе, достал монетку. Она легла в ладонь. Тёплая. Я смотрел на неё, дышал. Руки слушались.

Убрал монетку, взял папку, встал и пошёл к выходу. Карина стояла у стойки, что-то говорила бармену. Перед тем как заметить меня, она смотрела в окно. Не на улицу — на ту сторону, туда, где стоял чёрный внедорожник. Смотрела долго, спокойно, как будто знала его. Потом отвела взгляд. И только тогда увидела меня. Посмотрела на меня, на бармена, и снова на меня. Я не обернулся. Вышел на улицу, и жара ударила в лицо.

Сел, закрыл дверь, положил папку на соседнее сиденье. Чёрный внедорожник всё ещё стоял впереди, я взялся за ключ зажигания.

И в этот момент почувствовал взгляд. Тяжёлый, в спину. Я поднял глаза к зеркалу. Улица позади была пуста, ни машин, ни прохожих, только тополя вдоль дороги и серые пятиэтажки.

Я смотрел в зеркало дольше, чем нужно. Но ощущение не прошло.

Я завёл машину и выехал. Адреса были в моём районе. Я знал эти улицы — каждый двор, каждый угол, каждую арку. Я вырос здесь. И кто-то ходит по этим улицам. Кто-то, кто знает их так же хорошо, как я.

Назад не будет.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава 3. Настя

9 апреля

Я проснулась раньше будильника и какое-то время лежала, слушая, как мама собирается на работу. Она всегда вставала первой — гремела чашкой на кухне, открывала и закрывала кран, что-то тихо говорила себе под нос. Я не вставала, а лежала и смотрела в потолок, думая о тесте.

Фармакология, последний перед сессией тест. Я не готовилась — не было сил. И не хотела: ни теста, ни фармакологии, ни училища. Мама хотела. Я — нет. Но об этом мы не говорили. Мы вообще редко говорили о том, что важно, всё больше о том, что нужно.

И я не сказала ей, что не хочу. Не сказала, что боюсь. Не сказала, что мне страшно идти через парк одной. Я просто натянула худи и вышла, как всегда.

Мама ушла, и после того как хлопнула дверь, в квартире стало непривычно тихо.

Я встала, оделась, натянула худи — светло-фиолетовое, которое мама терпеть не могла. Говорила, что цвет мне не идёт. Я всё равно носила. Назло. Хотя, если честно, мне и самой этот цвет не очень нравился, но это было единственное, что я могла сделать ей наперекор. Глупо, конечно, но в тот момент это казалось важным.

Я вышла в семь двадцать и поехала в училище — автобус, пары, обычный день.

Последняя пара закончилась позже, чем должна была. Преподаватель решил, что нам полезно задержаться на двадцать минут, и я не слушала. Думала о шоколадке в сумке. Молочный, с орехами, купила вчера и не съела — берегла. Не знаю зачем. Может, чтобы было что-то, что ждёт меня вечером. Маленькое, сладкое, своё.

Я шла через парк. Тропинка знакомая: слева кусты, справа деревья, впереди просвет. За ним — моя улица, дом, мама, ужин.

Мама написала: «Ты где?»

Я начала набирать: «Иду, скоро буду».

Но не успела отправить.

---

Я не сразу поняла, что не так, просто почувствовала — кто-то смотрит в спину, тяжело и пристально. Я обернулась, но никого не увидела. Только прохожий вдалеке, в тёмной куртке. Он отвернулся и пошёл в другую сторону.

«Показалось», — решила я.

Но тревога не отпускала. Я ускорила шаг. Поправила очки, которые вечно сползали.

За спиной послышались быстрые шаги, и они приближались.

Я обернулась и увидела его.

Он был уже рядом: высокий, в тёмной куртке, лицо скрыто капюшоном. В руке что-то блеснуло.

Я рванулась в сторону, но не успела. Рука схватила меня за плечо, развернула. Я закричала, забилась, пытаясь ударить.

Он действовал быстро. Одной рукой прижал к себе, второй поднёс к лицу влажную ткань.

Я успела подумать: беги. Но ноги не слушались, а потом стало поздно.

Запах резкий, химический, и ещё что-то — сладковатое, тошнотворное, от чего закружилась голова. Я узнала его. Хлороформ. Мы проходили это на фармакологии. Тогда он казался мне просто словом из учебника, картинкой в презентации, чем-то, что бывает только в кино и на экзамене. Теперь он был в моём горле.

Я попыталась отвернуться и задержать дыхание, но было уже поздно.

Мир поплыл, звуки отдалились, и я почувствовала, как меня подхватили, не давая упасть. Последнее, что я помню, — холод асфальта через ладони, когда меня опускали. Или это был уже не асфальт, а что-то другое — я не помню. Помню только, как всё исчезло.

---

Очнулась от холода. Лежала на чём-то твёрдом, и спина замёрзла так, что казалось — бетон впитался в кожу через одежду и теперь был везде. Руки были связаны за спиной, верёвка врезалась в запястья, пальцы онемели. Я попробовала пошевелить ими — не получилось. Плечо затекло, ныло от неудобного положения. Я лежала на боку, и это было единственное, что я могла.

Вокруг было темно. Не просто темно — плотно, как будто темнота была чем-то осязаемым, что можно потрогать. Только тонкая полоска света из-под двери, далеко — метра три, может, четыре. Я не видела стен, только чувствовала, что они близко.

Я попыталась сесть, но верёвка натянулась, и я замерла, прислушиваясь. Вокруг было тихо, если не считать воды, которая капала где-то совсем близко. Ровно, как метроном. Капля, пауза, капля, пауза. Я не знала, откуда звук. Может, из угла. Может, с потолка. Может, из стены. Он был везде.

В воздухе стоял запах сырости и плесени, и что-то ещё — химическое, резкое. Я не знала, что это, но от него першило в горле.

Я не знала, где нахожусь, сколько прошло времени и что меня ждёт.

Мама, я здесь. Я не могу ответить. Прости.

Ответов не было, и я перестала их искать. Остались только капли — ровные, как метроном, отсчитывающие время, которое я не могла измерить.

Дверь тихо скрипнула, и я зажмурилась, притворилась, что ещё без сознания. Я не знала зачем — может, чтобы выиграть время, а может, чтобы просто не видеть его, и это было единственное, что я могла сделать.

Шаги были медленные и тяжёлые, как будто он не спешил и знал, что я никуда не денусь. Он открыл дверь, свет брызнул из проёма. К двери вела лестница без перил. Он стоял наверху, смотрел на меня сверху. У меня застучали зубы. Противное что-то сковало дыхание. Стало теснее, как будто стены сдвинулись. Я чувствовала его взгляд — как что-то липкое, от него нельзя было избавиться. Он стоял, не спускаясь вниз, а потом повернулся и вышел. Дверь захлопнулась.

Стало легче, хотя ненамного — просто потому, что его больше не было видно.

Я открыла глаза, но в подвале никого не было.

---

В следующий раз он принёс воду. Открыл пластиковую бутылку, поднёс к лицу. Я пила жадно, вода текла по подбородку.

Потом я сказала:

— У меня астма.

Он замер и посмотрел на меня. Я не знала, сработает ли это, но это было единственное, что я придумала. В подвале было сыро, дышать тяжело. Может, это было правдой, а может, и нет, но я сказала.

— В сумке ингалятор, посмотри.

Он не двинулся с места, только смотрел.

— Нет у тебя никакой астмы, — сказал он. Голос резал воздух.

И вышел, оставив меня одну.

Я осталась лежать, смотрела в потолок и думала: это не сработало, но он ответил — значит, слышит, и это уже что-то. Значит, можно попробовать ещё, но не сейчас, а когда придумаю что-то получше. Если вообще будет это «потом».

---

Я лежала и слушала тишину, которая заполняла подвал.

Сначала не было ничего, кроме капель. Потом послышались шаги наверху, не в подвале, над головой. Шаги были медленные и тяжёлые, как будто он не спешил. Он ходил туда-сюда, потом останавливался, потом снова.

Потом что-то скрипнуло — дверь или шкаф, я не поняла. Потом зашумела вода в кране, и шумела долго, как будто он мыл что-то или просто стоял и смотрел, как вода уходит в раковину.

Я лежала и считала не капли, а шаги. Я запоминала, сколько он прошёл, где остановился и где снова пошёл, и каждый звук откладывался в памяти: как он ходит, как останавливается, где скрипит половица. Если он придёт — я буду знать. Если он уйдёт — я услышу. Это было единственное, что я могла.

Он был наверху и жил своей жизнью, как будто меня здесь не было. Как будто я была не человеком.

И от этого было хуже всего. Он жил, а я — нет.

Сейчас я бы всё отдала, чтобы оказаться на кухне рядом с мамой, рядом с брюзжащей и такой родной мамой.

---

В следующий раз он принёс хлеб и ведро. Ещё цепь с такой железной уздечкой. Надел мне уздечку на ногу, затянул каким-то хитрым шестигранным ключом. Из стены торчала какая-то железная штука с отверстием. В другой конец цепи он просунул наручники, подцепил ими отверстие в железке. Всё, меня приковали к стене, посадили на цепь. С другой стороны, это дало мне небольшую свободу. Он обрезал верёвки большим ножом с необычной формой. Руки отчаянно заболели, нестерпимо.

Я жадно ела хлеб, а он сидел напротив и молчал. Потом начал говорить — тихим, ровным голосом, как будто читал вслух. Как будто я была не здесь, а где-то далеко. И он говорил не со мной, а сам с собой.

Говорил, что я должна быть благодарна. Говорил, что выбрал меня. Что я особенная. Смешно, я никогда не чувствовала себя особенной. Обычная девочка, каких тысячи.

Я не понимала, что происходит, но слушала, потому что больше было нечего делать. И запоминала. Это было единственное, что я могла: слушать, запоминать, ждать.

---

Он приходил каждый день, иногда дважды. В третий приход он набросился на меня, придавил к бетонному полу и заставил раздеться, шипя в ухо непристойности. Я, наверное, залилась краской — такого я никогда не слышала.

Потом он заставлял меня делать разные мерзости. Мне было страшно, больно и мерзко. Но мне приходилось делать всё, что он приказывал. Никогда не думала, что буду участвовать в подобном. Я оказалась в каком-то безвременье. Хотела только одного — чтобы это закончилось. Но этот гад никуда не торопился. С фантазией у него всё было в порядке.

Сначала я пыталась плакать. Но он быстро меня остановил: резко бил по губам ладонью и поливал лицо водой. И всё шипел мне в ухо, рассказывал, что я буду делать для него и что он хочет от меня. Он не орал, но громко, сладострастно шипел мне в уши.

Первое время я просто терпела, стиснув зубы, смотрела в потолок и считала минуты. Потом перестала считать, потом перестала смотреть в потолок, а потом начала смотреть на него, потому что больше было не на что. И в какой-то момент я поймала себя на том, что больше не отталкиваю его руки. Я не помогала ему, но и не мешала. Просто лежала. Просто ждала, когда всё закончится. И это было первое поражение — тихое, незаметное, я даже не сразу поняла, что оно случилось.

Потом случилось второе. Он ничего не сказал, ничего не приказал, просто молча ждал — и я сама сделала то, чего он хотел, без команды. Потому что уже знала, чего он ждёт. Потому что так было быстрее. Потому что если сделать самой, всё закончится скорее. Он улыбнулся, едва заметно. Я запомнила эту улыбку. И возненавидела себя за то, что запомнила.

Потом было третье. То, о чём я не хочу вспоминать. То, что случилось с моим телом без моего разрешения. Боль ушла. Мерзость осталась, но где-то на краю. А вместо неё пришло что-то другое. Что-то, чему я не могла найти названия и не хотела искать. Я лежала и думала: это не я. Это не я. Но это была я.

А потом я сломалась. Превратилась в послушную овцу. Он доводил меня до оргазма несколько раз. Это было фантастично, должна признать. И это было ужасно — то, что я это признаю. То, что моё тело предало меня раньше, чем я успела предать себя. Я ненавидела его, ненавидела себя, ненавидела всё это. Но тело уже не слушало ненависть. Оно слушало его.

Так продолжалось день за днём. Прошла неделя, а может, и больше — я перестала считать. Потом счёт потерялся совсем.

---

В углу стояла ванна. Чугунная, тёмная, с облупившейся эмалью, которая отслаивалась неровными кусками, обнажая тёмный металл. Иногда он мыл меня в ней, потом утирал большим махровым полотенцем. У меня появилась подушка, матрас и одеяло. Кое-что из одежды. Грязную он уносил.

В подвале пахло сыростью и чем-то ещё, химическим, резким. Я не знала, что это, но запах не выветривался. Он был везде: в воздухе, в одежде, в волосах. Я привыкла и перестала замечать.

---

Дни шли, сливаясь в один сплошной поток, в котором я потеряла счёт времени. Когда его не было — я его ждала. Чтобы сделать всё, что он захочет, и получить самой это больное удовольствие, и заснуть, провалиться в сон.

Я думала о маме. О том, как она смотрит на телефон. Может, уже в полиции, плачет и кричит. Или не плачет — она не плакала при мне никогда. Но внутри, наверное, плачет.

Мама, я здесь. Я не могу ответить, прости. Твоя дочь не вернётся, он меня не отпустит.

Вспомнила, как мама болела в прошлом году — температура, она лежала, я сидела рядом, она держала меня за руку и говорила: «Ты у меня одна».

Вспомнила, как в детстве мы ходили с мамой по этой тропинке. Она держала меня за руку и говорила: «Не отходи далеко».

Я слушала даже когда сломалась, запоминала голос, шаги, паузы, как он дышит, как открывает дверь — всегда левой рукой. Я не знала зачем, но запоминала, потому что это было единственное, что я могла: слушать, запоминать и ждать.

Я уже не знала, кто я теперь, — я стала его вещью, и это было хуже, чем смерть.

---

Однажды он пришёл не как обычно — я услышала шаги, которые отличались от прежних, тяжёлые, медленные. Дверь открылась, свет ударил в глаза, я зажмурилась.

Он стоял в дверном проёме, и свет бил ему в спину. В руках — шнур. Тёмный, скрученный в кольцо.

Я поняла, что это конец, и ждала его.

Он не торопился, стоял и смотрел на меня так, как будто решал что-то важное. Я смотрела на него, на шнур в его руках, на то, как он перекладывает его из ладони в ладонь.

Я не знала, что говорю. Просто сказала. И это оказалось правдой.

— Не надо, пожалуйста, я сделаю всё, что ты захочешь, пожалуйста!

Он смотрел на меня, потом улыбнулся — нехорошо, криво, уголком рта. Как будто я сказала что-то смешное. Или глупое. Или то, что он ждал.

— Ты не знаешь, чего я хочу.

Он оказался рядом и ударил меня по лицу наотмашь. Я упала на бок. Губа разбилась в кровь. Я не заплакала. Посмотрела на него снизу. Не потому что смелая, просто уже нечего было терять.

Он встал и навис надо мной, заслоняя свет.

— Ты ничего не знаешь, — сказал он.

Он накинул шнур и затянул — медленно, как будто боялся сделать мне больно, хотя делал именно это.

Мир сужался, темнел и уходил куда-то в сторону, и я перестала понимать, где верх, а где низ.

Он улыбнулся едва заметно, уголками губ.

Я перестала видеть и слышать, проваливаясь в темноту.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава 4. Маньяк

28 апреля

Сначала я снял эти чёртовы перчатки — ненавижу их. Но без них никак нельзя. Никак нельзя считать себя умнее других, а тем более умнее всех. Это большая ошибка.

Я сижу на полу в подвале, привалившись спиной к холодной бетонной стене, и медленно вытираю руки. Тщательно, каждый палец, как привык.

В углу капает вода, ровно и монотонно. Этот звук не прекращается никогда, но я давно перестал его замечать.

— --

Только что закончил. Что именно и как — вспомню позже. Сейчас — просто сижу. Руки чистые. Скоро надо будет встать.

Я встаю, подхожу к ванне. Провожу рукой по краю — холодный металл, приятный на ощупь. Смотрю на канистры: все пустые — дело сделано. Остались только кости.

Я думал — буду владеть ею долго. Каждый день, каждую ночь. Но это прошло быстрее, чем я рассчитывал. А власть — это когда чувствуешь. А если не чувствуешь — это не власть. Это скука.

Она отработала своё, как всё, что служит до поры.

В тот день я приготовил тонкий, прочный шнур. И когда стал душить, снова почувствовал наслаждение. Эта сучка снова, пусть и напоследок, подарила мне яркие чувства.

Когда она начала просить о пощаде, у меня все набухло. Это было восхитительно слушать, как она трепещет и умоляет, зная, чувствуя, что сейчас умрёт.

И поэтому я не торопился, сделал всё медленно, наслаждаясь каждой секундой финала её короткой жизни. Я снова был богом. Разрядка наступила неожиданно, как будто мы умерли вместе.

— --

Когда я очнулся, её тело валялось рядом, как большая кукла.

Я сорвал с неё остатки одежды, поднял на руки и загрузил в ванну. Канистры с кислотой ждали её терпеливо и молчаливо.

Я уже надел противогаз, а затем лил кислоту до тех пор, пока тело полностью не погрузилось в жидкость. Услышал шипение и бульканье. Вообще-то зрелище не фонтан, даже для бывшего химика-технолога.

Всё. Пусть теперь всё идёт по плану. Нужно только время. А потом собрать кости и избавиться от них.

И я поднялся наверх.

— --

Вечером я поехал в клуб, не потому что хотел, а потому что надо было показаться. Быть среди людей, чтобы никто не забыл, кто я, чтобы никто не расслабился. Я не мог позволить себе исчезнуть хотя бы на день. Если ты исчезаешь — начинают говорить. Сначала шёпотом, потом в полный голос. Сначала за спиной, потом в лицо. А мне это не нужно. Мне нужно, чтобы всё было тихо.

Машину оставил у входа и вышел не спеша. Охрана на входе кивнула — свой. Я не здороваюсь с ними, они не здороваются со мной. Мы просто знаем друг друга, и этого достаточно.

Внутри был свет, музыка, бабы, много красивых, богатых, уверенных. Я прошёл мимо, и никто не смотрел, но все знали, кто я. Они это чувствовали, как чувствуют холод, когда открывают дверь. Я не давал повода, просто был, и этого хватало.

Взял виски, двойной, и сел в углу. Оттуда видно всех, оттуда не видно меня. Я не пью много: голова должна быть ясной. Всегда.

Девки крутились у стойки, мужики сидели за столиками, кто-то играл в карты в задней комнате. Я знал всех, кто был здесь. Знал, кто чем дышит, кто кому должен, кто кого боится. Знал, кто пьёт слишком много и не следит за языком. Знал, кто уходит один, а кто с охраной. Знал, кто ждёт такси, а кто садится за руль сам, даже после пятого стакана. Такие — самые удобные. Но не сейчас. Сейчас я смотрел и фиксировал. Пригодится.