Кровь и магия

Она просто смотрит – и в её взгляде впервые нет чистой власти. Там есть усталость. И раздражение – на ситуацию, на Орден, на меня, возможно, но не на мою дрожь.

Я опускаюсь на кушетку. Руки не слушаются, пальцы деревянные. Шелк под ладонью неприятен, но сейчас мне всё равно. Я пытаюсь вытянуться, чтобы тело перестало трястись, и понимаю: бесполезно.

Амелия откидывает покрывало и встаёт. Движение точное, но медленное – будто она идёт по тонкому льду внутри себя. Лунный свет ложится на её плечи, делает кожу ещё белее.

Она подходит к шкафу и достаёт оттуда меховое одеяло. Тяжёлое, густое, тёмное. В нём нет шелка. В нём есть тепло зверя, которого когда-то убили, чтобы согревать аристократку.

Она не идёт ко мне до конца. Останавливается на расстоянии – снова выверенная граница, как в камере-люкс. Но теперь я вижу: граница не из страха. Из привычки держать дистанцию с теми, кто может укусить.

Она бросает одеяло мне.

Не аккуратно. Не заботливо. Резко, одним движением – как кидают вещь, которая должна сделать своё дело и не требовать благодарности. Одеяло падает мне на грудь тяжёлым комом, и от него пахнет… ею.

Снегом.

И сухим металлом.

И чем-то ещё – чуть горьким, как восковая свеча, которая догорела до фитиля.

– Укройся, – говорит она. И в этих двух слогах нет нежности. Только прагматика. – Мне не нужен труп в комнате.

Я поднимаю на неё глаза. Во мне всё ещё бурлит желание сказать гадость, укусить, вернуть ей её холод. Но дрожь под одеялом постепенно становится тише, и вместе с ней затихает что-то внутри – не злость. Скорее голод, который на минуту получил кость и перестал рычать.

– Ты могла бы сделать хуже, – говорю я тихо. Это не благодарность. Это констатация.

Амелия смотрит на меня так, будто я сказал что-то глупое.

– Я делаю ровно то, что нужно, чтобы ты не сдох до утра, – отвечает она. – И чтобы не сдохла я.

Вот оно.

Она говорит это вслух.

Прямо.

Нить между нами отзывается – тонко, как натянутая жила. Я ощущаю её в висках, в горле, в грудной клетке. И впервые понимаю: если мне станет плохо – ей тоже. Если мне станет хорошо… Я не заканчиваю мысль.

Амелия разворачивается к кровати, будто разговор окончен. Она ложится, натягивает покрывало, оставляя лицо в лунном свету ровно настолько, чтобы я видел: она не прячет слабость – она просто не показывает. Как и всегда.

Я лежу на кушетке, накрытый её мехом. Тепло медленно пробирается под кожу, и вместе с теплом приходит раздражающе ясная мысль: она могла бы наказать меня за попытку побега. Она могла бы заставить меня корчиться, показать, кто здесь хозяин.

Но вместо этого – бросила одеяло.

Я сжимаю край меха в пальцах. Он густой, тяжелый, живой на ощупь. Пахнет ею так, что у меня сводит челюсть. И в этом запахе – не только лед. Там есть что-то человеческое. Скрытое.

Я закрываю глаза, но сон не приходит. Тишина покоев давит, а лунный свет всё равно просачивается сквозь веки. Я слушаю её дыхание – ровное, контролируемое даже во сне. И думаю об одном: почему?

Почему она выбирает тепло, когда могла выбрать боль?

Глава 5

Амелия

– Твой пёс скалится, – говорит Валериан, и ветер подхватывает его слова, как сухую пыль. – Бей.

Плац встречает меня серым камнем и серым небом. Ветер здесь всегда с привкусом железа, будто где-то рядом точат клинки и не перестают. Он пробирается под мантию, ищет щели между тканью и кожей, и я стою так, как меня учили: спина прямая, подбородок ровно, пальцы спокойны.

Только Узы в костях не спокойны.

Они живут во мне третьи сутки – не как украшение, не как печать, а как натянутая жила. Стоит мне вдохнуть чуть глубже, и внутри словно дергается струна, напоминая: любое движение Лираса теперь отзывается во мне. Любая боль – тоже.

Лирас напротив. Без цепей, но это не делает его свободным. Он стоит чуть боком, чтобы в любой момент броситься, и в этой привычке – вся его правда. На губе у него тонкая корка крови, как знак: он помнит ночь и не просит прощения. Взгляд у него ясный, злой, собранный – как у зверя, которого вывели из клетки не на прогулку, а на показ.

Валериан рядом со мной, на расстоянии, которое можно назвать вежливостью. Он не смотрит на Лираса – смотрит на меня. Ему важнее, как я дрогну, чем как страдает тот, кого он называет псом. Он пришёл сюда не наказать нулевика. Он пришёл посмотреть, как я стану хуже.

Ещё одна фигура – Эльза. Она стоит чуть позади Валериана и будто не держится на ногах, а висит на собственных костях. Лицо пустое, глаза стеклянные. Она смотрит в камень, словно там написано, сколько ей осталось. Не на меня. Не на Лираса. Не на своё будущее.

Я знаю, что это значит. Я видела таких до неё – в коридорах, в учебных залах, в дверных проёмах. Они ходят тихо и не занимают места, потому что внутри у них уже пусто.

– Ты понимаешь, зачем я тебя позвал, – продолжает Валериан, будто объясняет правила игры ребёнку. – Он дерзит. Он не принимает порядок. Он думает, что ты его защитишь.

Лирас улыбается. Не рот – клык.

– Я думаю, – хрипит он, – что ты слишком много говоришь для того, кто боится подойти ближе.

Валериан даже не моргает. Он умеет быть гладким. Он умеет делать вид, что не задевается, пока выбирает, куда воткнуть следующий крючок.

– Дерзость, – произносит он и переводит взгляд на меня. – Амелия. Бей. Покажи ему, где его место.

Покажи ему.

И всем остальным тоже: что я не теряю контроль, что ритуал не сделал меня слабее, что мой выбор не превратил меня в дрожащую девочку, которая держится за чужую силу.

Перстень рода под перчаткой холодит так, будто палец обвили льдом. Холод не даёт забыть: магия уходит. Но приказы Валериана не дают забыть другое: в Ордене слабость – это повод. И он собирает поводы, как коллекционер редкие ножи.

Мне нельзя дать ему новый.

– Сколько? – спрашиваю я ровно.

Валериан чуть приподнимает бровь, будто я спросила, сколько сахара в чай.

– Сколько нужно, чтобы он запомнил.

Этого достаточно, чтобы понять: он хочет не наказания. Он хочет слома. Он хочет, чтобы Лирас стал послушным – и чтобы я научилась ломать так же легко, как он.

Я медленно снимаю перчатку. Кожа ладони светлее, чем должна быть, и по линии пореза от ритуала ещё видна тонкая розовая полоска. Я не смотрю на неё. Я смотрю на Лираса.

Он не отводит глаз.

Хорошо.

Потому что сейчас будет урок. И я должна решить, кому.

Я вытягиваю руку.

Магический хлыст появляется без вспышки – тонкая полоса света, натянутая между пальцами, как нерв. Он холодный на ощущение, хотя выглядит, как раскалённая струна. Свет дрожит в воздухе, будто сам воздух не хочет принимать эту форму.

Ветер срывает с камня пыль. Лирас делает шаг вперёд – не к бегству, к нападению.

– Стой, – говорю я.

Он останавливается не потому, что послушный. Потому что хочет увидеть. Потому что выбирает момент, когда можно будет укусить.

Я поднимаю хлыст.

Первый удар.

Он должен лечь по спине – так меня учили: не по шее, не по голове, не туда, где можно убить слишком быстро. Это должно быть наказание, а не казнь. Ровная демонстрация власти, без истерики, без наслаждения.

Хлыст режет воздух и оставляет на коже Лираса светящийся след.

И в ту же секунду у меня вспыхивает боль.

Не в ладони. Не в плечах.

Внутри, под лопаткой, будто меня ударили по кости. Боль горячая, чужая, но знает дорогу к моему телу лучше любого слуги. Я резко втягиваю воздух сквозь зубы. Пальцы сами хотят сжаться, выронить хлыст, отдёрнуть руку – тело пытается спастись.

Я не даю ему этого.

Узы.

Мир на секунду сужается до этой нити между нами, до того, как она дрожит, отдавая удар обратно.

Лирас не издаёт ни звука. Только мышцы на спине напрягаются, как натянутые канаты.

Он поворачивает голову и смотрит на меня через плечо.

Смотрит так, будто понимает.

Это бесит меня сильнее, чем Валериан.

Потому что я не хочу, чтобы он видел.

– Ещё, – лениво напоминает Валериан.

Я делаю второй удар.

Боль приходит быстрее. Точнее. Как будто кто-то вбивает в меня гвозди и знает, куда бить, чтобы я не упала, но начала дрожать изнутри. В груди становится тесно, дыхание спотыкается.

Я держу лицо. Я держу руку.

Лирас снова молчит. На его челюсти проступает жила, губы сжимаются.

Третий удар.

На этот раз мне кажется, что хлыст режет не его, а меня – по рёбрам, по лёгким, прямо через кожу. Боль заставляет на мгновение ослепнуть по краям, будто в глаза пустили дым.

Я не теряю контроль.

Я не теряю контроль.

Повторяю это про себя, потому что если позволить себе мысль «мне больно», следом придёт «я не выдержу», а дальше – падение. Падение здесь пахнет кровью и смехом Валериана.

– Видишь? – Валериан подходит ближе, и я слышу, как его сапог скрипит по камню. – Твоя магистр умеет быть жестокой. Она же выбирала тебя не из милосердия.

Слово «милосердие» звучит здесь как ругательство.

Лирас сплёвывает на камень.

– Она выбрала меня, чтобы вам стало неудобно, – говорит он хрипло. – И ты это знаешь.

Валериан улыбается шире.

– Тем приятнее смотреть, как неудобно станет ей.

Четвёртый удар.

Боль входит в меня как клинок. Я чувствую вкус пепла во рту, будто проглотила золу. Пальцы на рукояти хлыста белеют. Я ощущаю, как хлыст дрожит – не от силы, от того, что Узы отдают обратный толчок в мои суставы.

Лирас на мгновение всё-таки вздрагивает. Не криком – движением. Его колено чуть сгибается, но он тут же выпрямляется, будто отказывается даже падать. Он не даёт Валериану подарка.

Он смотрит на меня прямо.

И я понимаю: он держится не ради Валериана. И даже не ради себя.

Он держится ради того, чтобы я сломалась первой.

В нём это не злоба. Это стратегия.

Это война.

Пятый удар.

Меня пронзает фантомная боль так ярко, что на секунду я теряю ощущение, где заканчивается моё тело и начинается его. Узы дергаются. В голове звенит, будто в черепе ударили молотом.

Я слышу собственное дыхание – короткое, прерывистое. Слишком громкое для плаца. Ветер тут же цепляется за этот звук, будто хочет вытащить наружу всё, что я прячу.

Лирас глухо выдыхает. Впервые – почти стон. Но он тут же проглатывает его, как яд.

Я вижу, как у него на коже проступает тонкая кровь – тёмная на ветру. Как по спине тянутся полосы, и свет на них постепенно тускнеет, превращаясь в обычные раны.

– Ещё, – повторяет Валериан, и в его голосе появляется нетерпение.

Он хочет, чтобы я превратилась в инструмент. Чтобы рука била без мысли. Чтобы внутри у меня стало так же пусто, как у Эльзы.

И тогда, сквозь звон в голове, я снова замечаю Эльзу.

Она стоит неподвижно, как кукла, которую забыли убрать с витрины. Её руки висят вдоль тела, пальцы синие от холода. На запястье – следы старых повязок. Не свежие. Давние. Такие, которые уже не болят – потому что болеть там нечему.

Она не моргает.

Она уже пережила свой урок боли.

И урок не сделал её сильнее.

Он сделал её пустой.

Стыд поднимается во мне, как тошнота. Не за то, что я бью Лираса – за то, что я стою здесь и играю по правилам Валериана, пока рядом стоит доказательство, к чему ведёт эта игра.

Мне запрещено жалеть.

Это не жалость.

Это отвращение.

К нему. К Ордену. К себе, если я позволю этому продолжаться.

Я поднимаю хлыст – и в ту же секунду Узы тянут, как натянутая жила. Лирас делает вдох, и я чувствую этот вдох у себя под рёбрами, будто у нас одно лёгкое на двоих. Его боль отзывается во мне эхом, и вместе с этим эхом приходит ещё одна мысль – холодная, очень ясная:

Если я продолжу, я сломаю не его.

Я сломаю нас обоих.

Потому что каждый удар теперь – общий.

Я опускаю хлыст.

– Хватит.

Голос выходит ниже, чем обычно. Но он ровный. Стальной.

Валериан моргает. Первый раз за всё утро.

– Нет, – говорит он мягко. – Не хватит. Ты не закончила.

Я смотрю на него.

Ветер бьёт в лицо, сушит кровь на моей ладони, холодит тонкий шрам от ритуала, который снова напоминает о себе тупой болью. В груди всё ещё тянет, как после бега – только я никуда не бежала.

– Урок окончен, – произношу я.

Слова ложатся на камень тяжело, как печать.

Валериан делает шаг ближе. Его улыбка больше не безупречна – в ней проступает раздражение.

– Ты забываешься, Амелия, – говорит он тихо. – Ты здесь не одна принимаешь решения.

Я не отступаю.

– Я здесь магистр, – отвечаю я. – И это мой нулевик. Моя ответственность. Моя ошибка, если хочешь.

На слове «мой» Узы внутри меня вздрагивают. Лирас тоже – почти незаметно. Как будто его зацепили за нерв.

Валериан переводит взгляд на него.

– Слышишь? – усмехается он. – Уже делит тебя.

Лирас поднимает подбородок.

– Пусть попробует, – отвечает он.

И в этом – не игра. В этом – обещание крови.

Валериан снова смотрит на меня.

– Ты понимаешь, что я сделаю из этого? – спрашивает он.

Я понимаю.

Он сделает из этого повод. Он сделает из этого кнут, который будет держать у моей шеи. Он любит такие вещи: намёки, слухи, реплики, которые потом можно превратить в обвинение.

Но я уже ощущаю другой кнут – в костях. Узы, которые будут бить меня каждый раз, когда бьют Лираса.

И если так – то лучше я выберу, за что именно мы платим.

– Делай, – говорю я.

Это звучит почти спокойно. Почти как разрешение.

Валериан смотрит на меня долго. Потом резко поворачивается к Эльзе.

– Смотри внимательно, – бросает он ей. – Вот как заканчивается дерзость.

Эльза вздрагивает, как будто её только сейчас включили. Поднимает глаза – и на мгновение в них мелькает что-то живое. Страх? Зависть? Ничего не успеваю назвать, потому что оно тут же гаснет.

Валериан снова переводит внимание на меня.

– Ты думаешь, ты победила? – спрашивает он тихо.

– Я думаю, – отвечаю я, – что ты слишком уверен в чужих поводках.

Ветер подхватывает мои слова и уносит, но смысл остаётся между нами тяжёлым камнем.

Я подхожу к Лирасу.

Удары оставили на его спине полосы – кровь на холоде пахнет железом, и этот запах почему-то бьёт мне в голову сильнее, чем должен. Я останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки.

Кожа к коже – один из триггеров, и я это знаю не по книгам. Узы уже научили: стоит приблизиться – и нить становится жаднее, будто хочет замкнуться.

Лирас дышит тяжело, но взгляд ясный.

– Ты остановила, – говорит он тихо.

Я не отвечаю.

Не потому что мне нечего сказать. Потому что если я скажу, в голосе может прозвучать то, что мне запрещено. А Валериан слишком близко, чтобы дать себе такую слабость.

– Идём, – говорю я.

Лирас делает шаг рядом со мной. На этом шаге я ощущаю в себе его боль остатком – как эхо. Мы двигаемся, и нить между нами перестраивается, как жила в теле, которая нашла новый угол. Каждый его вдох – будто тянет меня за внутренности. Каждый мой шаг – будто заставляет его идти тоже.

Мы выходим с плаца в коридор, где ветер уже не такой злой, но камень холоднее. Эхо шагов звучит гулко и неприятно – как чужие мысли в пустой голове.

Там, за спиной, Валериан остаётся на открытом воздухе. Я чувствую его взгляд даже без глаз.

Лирас идёт рядом. Слишком близко, чтобы это было случайно, и слишком точно, чтобы назвать это угрозой. Он держится в пределах, но проверяет, где граница.

У меня подрагивает ладонь. Я прячу её в рукав, как прячу всё остальное.

Мы проходим поворот.

И только когда шум плаца остаётся далеко, Лирас наклоняется ко мне так, чтобы я слышала его дыхание.

У него кровь на губе. Он проводит языком по ранке и смотрит на меня.

– Тебе тоже было больно? – спрашивает он.

Я не отвечаю.

Я держу лицо, как держала на Совете. Как держала в круге рун. Как держала на плацу.

Но Узы внутри меня дрожат, выдавая правду лучше любого слова.

И по тому, как Лирас чуть приподнимает уголок рта, я понимаю: он всё понял.

Теперь у нас есть общий секрет.

Глава 6

Лирас

Скрип пера обрывается так резко, будто кто-то перерезал звук ножом. Кресло у стола тихо стонет, потом – короткий, слишком острый вдох сквозь зубы. Я лежу на кушетке и держу глаза закрытыми, но тело уже не спит: оно ловит каждую трещину в тишине, как ловит запах крови.

В покоях пахнет остывающей золой. Камина давно не подкармливали, но в камнях всё ещё живёт тепло – жалкое, тонкое, и от него холод кажется злее. Где-то на полках шуршат страницы: Амелия перелистывает их сухими, аккуратными движениями, будто боится разбудить дом.

Меня она не боится. Она привыкла считать меня вещью в комнате.

Я притворяюсь спящим – не из послушания. Из охоты. Когда человек думает, что за ним не следят, он показывает, где у него слабое место.

Слабость Амелии звучит не словами. Её выдаёт пауза между вдохами. Её выдаёт то, как тише становится перо. То, как долго она держит руку над бумагой, прежде чем снова поставить точку.

И ещё – то, что я чувствую в себе.

Тепло.

Сытость, от которой хочется плюнуть себе под ноги. Она не похожа на сытость после еды. Это другое: будто под кожей у меня разлили густой мед, и он согревает мышцы изнутри. Я двигаю пальцами – и они слушаются легче, чем должны. Шрамы на запястьях ноют меньше. Даже дыхание идёт ровнее, глубже.

Я должен радоваться. Я должен хотеть ещё.

Но каждый раз, когда мне становится хорошо, в груди поднимается глухая ярость: это «хорошо» не моё. Оно приходит по той самой багровой нити, которую она сама на себя накинула.

Снаружи в комнате – холод и порядок. Внутри меня – золотистая дрожь силы, которую я не просил. И где-то между нами – Узы, натянутые так, что иногда кажется: если я резко повернусь на кушетке, стена треснет.

Амелия снова делает вдох сквозь зубы. Пальцы по бумаге стучат один раз – коротко, как удар по столу. Она злится. Не на меня. На то, что тело перестаёт подчиняться.

Я чуть приоткрываю глаза – щель, которую трудно заметить, если не знать, куда смотреть.

Она сидит за столом в тени от лампы. Свет падает на бумагу, на чернила, на тонкую линию её запястья. Лицо почти не видно, но я знаю: оно сейчас каменное. Не потому что она холодная по природе. Потому что она так выживает.

Я вспоминаю плац. Удары. Её голос, который звенел сталью. И тот момент в коридоре, когда я спросил: «Тебе тоже было больно?» – а она промолчала, но Узы ответили за неё.

Мы не разговариваем с тех пор. Она делает вид, что меня нет. Я делаю вид, что меня это устраивает.

Но ночью сложнее делать вид.

Она переворачивает страницу. Шелест сухой, и в нём слышится усталость, как в старой ткани. Перо снова скребёт по бумаге. Ровно. Чётко. А потом – опять пауза.

Её плечи едва заметно вздрагивают.

Не так, как вздрагивает человек от испуга. Так дрожит тот, кто мёрзнет изнутри.

Я напрягаюсь. Не потому что хочу помочь. Потому что хочу понять. Почему она слабеет? Почему в ней столько льда, а дрожит она, как тонкая ветка на ветру?

Это не похоже на притворство. Ей не перед кем играть. Я – не публика. Я – проблема.

Амелия наклоняется ближе к бумаге, будто хочет закрыть собой то, что пишет. Лампада трепещет, отбрасывая тень на её щёку. И я вижу: она бледнее, чем утром. Бледнее, чем должна быть магистерша, которая бьёт хлыстом и командует Ордена.

Может, это откат. Может, это цена за то, что она остановила Валериана.

А может…

Я возвращаюсь мыслями к ритуалу. Багровый свет. Поток, который пошёл не туда. И ощущение, как будто меня наполнили горячим металлом.

Я тогда решил: это случайность. Ошибка формулы. Чужая магия в чаше.

Теперь я понимаю: случайности в Ордене бывают только у тех, кого уже похоронили.

Амелия вдруг опускает перо. Голова её медленно клонится, будто тяжесть воздуха придавила шею. Она пытается выпрямиться – я вижу это по тому, как напрягается спина. Но движение выходит не властным. Выходит усталым.

Её подбородок касается груди.

Она засыпает.

Прямо в кресле. Прямо над бумагами. Так тихо, будто не имеет права на сон.

В комнате становится ещё тише, и в этой тишине я слышу, как камин дышит остатками тепла. И слышу её дыхание – ровное, но слишком поверхностное. Как у человека, который держит себя даже во сне.

Она снова вздрагивает. Дрожь пробегает по плечам и останавливается где-то у шеи. Пальцы на столе сжимаются в кулак и тут же разжимаются.

Мне это не нравится.

Я говорю себе: мне плевать. Пусть мёрзнет. Пусть ломается. Это её выбор.

Но тело не слушает эту злость.

Внутри меня что-то двигается – тёмное, мягкое, как дым. Я чувствую его так же ясно, как чувствую язык во рту. Это не мысль. Это магия.

Моя.

Она появилась у меня после Уз – как будто кто-то снял с меня крышку и показал, что под ней была не пустота. В Ордене называют её «тенью» с презрением. Магия нижних, грязная, опасная.

Но сейчас она не выглядит грязной.

Она выглядит… голодной.

Тьма у камина сгущается. Не вспышкой – медленно, как будто ползёт по полу, выбирая путь. Она тянется к Амелии, к её креслу, к её ногам, к тонкой полосе кожи на шее, где пульс поднимает и опускает жизнь.

Я не приказываю ей. Я даже не хочу, чтобы она лезла.

Она лезет сама.

Как зверь, который нашёл тепло.

Черный дым поднимается тонкими лентами и ложится на Амелию. Сначала на колени, потом на плечи, потом – как одеяло, как тёплая тень от крыла. Она не давит. Не пугает. Она ласкается, будто кот, который умеет быть нежным только чтобы потом укусить.

Я вижу, как Амелия выдыхает. Глубже. Честнее. Её пальцы на столе разжимаются. Лицо в профиле становится мягче – на секунду, как у человека, которому стало легче.

И в этот же миг мне становится… хорошо.

Слишком хорошо.

Тепло внутри меня вспыхивает ярче. Сила поднимается по позвоночнику, как волна, ударяет в затылок, расправляет плечи. Боль в горле, которая иногда возвращалась после «петли», исчезает полностью, будто её стерли.

Я сглатываю и чувствую вкус не слюны.

Вкус железа.

Не крови из раны. Другого железа – тонкого, как укус на языке. Как если бы я пил не ротом, а кожей.

Меня пробирает холод, хотя я только что согрелся.

Я смотрю на Амелию и вдруг понимаю: её лицо розовеет. Слегка. Чуть-чуть. Как у человека, которому на минуту дали тепло. А потом…

Её плечи перестают дрожать. Дыхание становится ровнее.

Я должен был бы сказать себе: видишь, тень её греет. Я – хороший зверь. Я укрыл.

Но в груди у меня поднимается другая правда – тяжёлая, как камень.

Я не грею.

Я беру.

Я пью её.

Сама мысль вызывает тошноту. Не потому что это мерзко. А потому что это слишком естественно. Потому что внутри меня что-то довольно урчит: да, вот так. Ещё.

Я резко поднимаюсь с кушетки. Дергаюсь так, что одеяло, которое она когда-то бросила мне, падает на пол. Тень у кресла колышется, будто обиженная.

– Нет, – выдыхаю я, сам не понимая, кому говорю.

Я тяну тень назад – не магией, не формулой, а голой волей. Как отдергивают руку от огня, если поняли, что это не свеча, а угли.

Чёрный дым дрожит, рвётся, не хочет уходить. Он тянется к Амелии, как к источнику. И в этом тянущемся движении я вижу ещё одну мерзость: источник – она. Я – тот, кто присосался.

Я сжимаю пальцы в кулак. Тень отступает, растворяется в углах, прячется под полками, в трещинах камня.

Тепло внутри меня тут же гаснет.

Остаётся пустота. И сразу – голод.

Не в животе. В костях. В горле. В ладонях. Мне хочется снова протянуть тьму к её плечам, снова почувствовать прилив, снова стереть слабость – свою слабость.

Я делаю шаг назад, будто от неё пахнет опасностью.

Амелия вздрагивает.

Словно кто-то вынул из-под неё невидимую подпорку.

Её дыхание сбивается. Плечи снова дрожат, но теперь это не тихая дрожь – это рывок, резкий, неприятный. Она резко втягивает воздух сквозь зубы.

И просыпается.

Глаза открываются не медленно. Вспышкой. Дезориентированной, но мгновенно настороженной. Она поднимает голову, будто из воды, и на секунду смотрит в пустоту.

Потом её взгляд находит меня.

Стоящего у кушетки, с одеялом на полу и с лицом, которое я не успел сделать каменным.

Я вижу, как в ней включается магистр. Спина выпрямляется, подбородок поднимается. Но это даётся ей тяжелее, чем раньше. Она делает ещё один короткий вдох сквозь зубы, будто глотает боль.

Она не кричит. Даже сейчас.

– Что ты… – голос у неё хриплый от сна. Она сглатывает и выравнивает тон. – Что ты делал?

Я мог бы соврать.

Сказать: просто встал. Просто проверял окно. Просто ходил.