Мой дикий винодел. Сладкая, терпкая, моя

— Почему?

Роман чуть наклоняет голову. Наши лица становятся ближе, хотя сам он почти не двигается.

— Ты врёшь хуже, когда нервничаешь.

Я тихо фыркаю.

— Я не нервничаю.

— Конечно.

Его внимание на мгновение соскальзывает ниже, и я понимаю куда именно только по короткой паузе. Я слишком отчётливо чувствую собственное дыхание и то, как под тонкой тканью майки напрягается грудь. Роман замечает это тоже: глаза на короткую секунду скользят ниже, и по коже сразу проходит горячая волна.

— Не смотри, — говорю я, сама не понимая, зачем.

— Куда? — спрашивает он всё тем же спокойным голосом.

— Ты знаешь.

— Знаю.

Мне хочется толкнуть его и одновременно схватить за ворот рубашки. Второе желание значительно опаснее. Роман не двигается и не сокращает оставшееся расстояние, просто ждёт, и именно от этого между нами становится ещё жарче. Я вдруг совершенно точно понимаю: достаточно мне самой податься вперёд — и он поцелует.

Память мгновенно напоминает, как это было в прошлый раз: его ладонь на затылке, щетина, горячий рот, мои пальцы в его волосах.Я медленно втягиваю воздух и заставляю себя поднять глаза.

— Уходи, — говорю тихо.

Он отступает сразу. Ни секунды колебания, ни вопроса, уверена ли я, ни попытки приблизиться ещё раз.

— Отдыхай, Соф, — говорит Роман, вновь берясь за ручку.

Я вскидываю голову.

— Я просила меня так не называть.

Дверь закрывается тихо, а я остаюсь посреди комнаты, слушая ровный шум кондиционера. Потом медленно прикладываю ладони к горящим щекам и выдыхаю что-то совершенно нецензурное.

Я снимаю босоножки, прохожу босиком к окну и отодвигаю лёгкую занавеску. Снаружи слепит солнце, между деревьями мерцает море, и среди всей этой спокойной красивой картинки идёт Роман.

Широкие плечи, закатанные рукава, одна рука в кармане. Он уже не мужчина из московского гостиничного номера, а хозяин этого места. К нему подходит сотрудник, показывает что-то на планшете. Роман останавливается, внимательно смотрит на экран, проводит пальцем по изображению и указывает в сторону дальних рядов винограда.

Собранный. Сосредоточенный. Будто пять минут назад не стоял от меня настолько близко, что я едва не полезла к нему сама.

Я уже собираюсь отойти от окна, когда Роман неожиданно поднимает голову прямо к моему домику. Наши взгляды встречаются даже через стекло. На этот раз я не успеваю спрятаться и просто стою, прижав пальцы к краю занавески.

Он смотрит секунду, чуть прищуривается и едва заметно кивает. Никакой улыбки. Но я почему-то уверена, что он смеётся.

* * *

Через сорок минут мне удаётся убедить себя, что душ, работа и плотный ужин способны решить любые проблемы. Душ действительно помогает: прохладная вода смывает дорожную пыль и жар, мышцы постепенно расслабляются, а после я почти десять минут стою перед зеркалом в полотенце и объясняю собственному отражению очевидные вещи.

Роман — брат Полины. Я здесь ради свадьбы, и превращать случайную ночь в семейный сериал совершенно необязательно.

Я всё-таки открываю ноутбук и полтора часа честно работаю. Созваниваюсь с коллегой и даже успеваю забыть о Романе минут на пятнадцать. Потом за окном проходит какой-то высокий мужчина, и я поднимаю голову так быстро, что сама на себя злюсь.

Это не он.В половине восьмого Полина присылает сообщение: «Ужин через час. Ресторан, терраса. И надень что-нибудь красивое, я хочу видеть свою подругу, а не дальнобойщика».

Я смеюсь, отвечаю средним пальцем и закрываю ноутбук.

В какой-то момент я ловлю себя перед зеркалом в тёмно-зелёном платье на тонких бретелях и понимаю, что уже пять минут обсуждаю с собой глубину декольте исключительно потому, что за ужином может быть Роман.

Ткань мягко облегает талию и свободно ложится по бёдрам, открытая спина выглядит достаточно спокойно для семейного ужина, а цвет подчёркивает загар. Я распускаю волосы, надеваю маленькие серьги и добавляю блеск на губы.

Когда выхожу из домика, солнце уже опускается к морю. Дневная жара стала мягче, каменные стены всё ещё отдают накопленное тепло, но между деревьями тянет прохладой. Усадьба меняется вместе со светом: белый фасад становится золотистым, на дорожках загораются небольшие фонари, виноградники темнеют, а с ресторанной террасы доносятся музыка и негромкие разговоры.

Полина сидит за столиком у края террасы с ноутбуком, телефоном и почти нетронутым бокалом. Увидев меня, она тут же захлопывает крышку и придирчиво проводит взглядом по платью.

— Вот, — удовлетворённо произносит она. — Теперь я узнаю свою подругу.

Я опускаюсь в кресло напротив.

— А до этого кто был?

— Женщина, пережившая трассу М-4.

— Не смей обесценивать мой подвиг.

Официант почти сразу ставит передо мной воду, тёплый хлеб, маленькое блюдце с маслом и тарелку с мягким сыром, печёным персиком и зеленью. Я пробую кусочек и закрываю глаза на секунду.

— Если свадьба сорвётся, я всё равно останусь здесь есть, — сообщаю Полине.

Полина смеётся и начинает рассказывать про очередной конфликт с декоратором. Я слушаю, задаю вопросы, ем тёплый хлеб и постепенно расслабляюсь. Почти получается забыть о Романе. Пока взгляд Полины не уходит мне за плечо.

— О, Ром, — говорит она. — Ты всё-таки пришёл.

Я медленно кладу вилку и оборачиваюсь.

После дня в виноградниках Роман успел принять душ и переодеться. Теперь на нём чёрная рубашка с теми же закатанными рукавами, тёмные волосы ещё немного влажные и убраны назад рукой, щетина делает лицо резче. Две верхние пуговицы опять расстёгнуты, и я совершенно серьёзно начинаю подозревать, что застёгивать рубашки до конца он не умеет физически.

— Садись, — Полина двигает свободный стул напротив меня. — Ты опять ничего не ел целый день.

— Ел, — отвечает Роман, отодвигая кресло.

— Что?

— Виноград.

Я фыркаю раньше, чем успеваю удержаться. Полина закатывает глаза, а Роман садится напротив меня и спокойно переводит взгляд на моё лицо. Затем медленно — слишком медленно — опускает его к открытым плечам и вырезу платья.

Мне тут же становится жарко.

— Красивое платье, — говорит он.

Я едва не давлюсь водой. Полина тоже выглядит удивлённой, и это почему-то делает всё ещё хуже.

— Ты умеешь делать комплименты? — спрашиваю я, ставя стакан.

Роман берёт кусок хлеба из корзинки.

— Иногда.

— Запишу дату. Полина переводит взгляд с брата на меня и обратно. Я замечаю, как в её лице появляется любопытство, и моментально меняю тему, спрашивая про завтрашний график.

— Утром я тебя заберу, — отвечает она, листая что-то в телефоне. — Потом мне надо к стилисту, а тебя Рома проведёт по винодельне. Посмотрите производство, погреб, потом попробуете свадебную подборку вин. Мне нужен второй человек, который не боится сказать, что что-то невкусно.

Я медленно поворачиваюсь к Роману. Он ест хлеб с видом человека, к которому разговор вообще не имеет отношения.

— У вас есть сомелье, — напоминаю Полине.

— Есть.

— Энолог?

— Марина. Конечно.

— Тогда зачем мне куда-то идти с Романом?

Вопрос звучит хуже, чем я планировала. Пальцы Романа на секунду замирают на бокале, а затем тёмные глаза медленно поднимаются на меня.

— Хороший вопрос, — произносит он.

Я чувствую, как лицо начинает гореть.

— Я имела в виду только себя.

— Я понял.

Скотина. Конечно он понял. Полина смотрит между нами уже совсем подозрительно.

— Вы какие-то странные с момента встречи.

Я тянусь к бутылке, стоящей на столе, но Роман оказывается быстрее. Берёт её одной рукой и наливает мне немного белого вина. Не до края, буквально на несколько глотков.

— А если бы я не белого хотела?

— Хотела.

— Откуда ты знаешь?

Он ставит бутылку и спокойно встречается со мной глазами.

— Ты посмотрела на неё три раза. Полина смеётся. — Господи, Соф, он тебя уже изучил.

Если бы ты знала насколько. Я делаю глоток, чувствуя прохладный фруктовый вкус, и решаю хотя бы пять минут вести себя нормально.

— Ты людей тоже анализируешь как виноград? — спрашиваю я, поворачивая бокал за ножку.

Роман делает небольшой глоток своего вина.

— Иногда.

— И какой вердикт?

Он ставит бокал. Взгляд неторопливо проходит по моему лицу, задерживается на глазах, потом на губах. Полина в этот момент что-то печатает в телефоне и ничего не видит.

— Не созрела еще,— говорит Роман. А я несколько секунд просто смотрю на него.

— Это была одна из самых ужасных фраз, которые я слышала.

Он кивает так, будто именно этого и добивался. Вот так он это делает: выдаёт абсолютную хрень с лицом человека, который сообщает прогноз погоды. Самое неприятное, что внутри у меня от этой хрени всё равно что-то дёргается.

— Дикий винодел какой-то, — бормочу я себе под нос.

По тому, как Роман поднимает глаза, понимаю: услышал.

Ужин продолжается ещё почти два часа. Полина рассказывает о свадьбе, а к Роману подходят сотрудники: один мужчина говорит что-то про завтрашнее утро, девушка просит подтвердить время какой-то дегустации. В какой-то момент Полина пытается заставить его высказать мнение о музыке на свадьбе.

— Мне всё равно, — в третий раз повторяет Роман, откинувшись на спинку кресла.

— Тебе всегда всё равно, — возмущается она.

Он поднимает бокал, но прежде чем сделать глоток, смотрит на меня. — Не всегда. Всего секунда. Потом взгляд снова возвращается к сестре.

Я опускаю глаза к тарелке и чувствую, как по шее снова поднимается жар. Полина ничего не замечает и продолжает спорить с ним о песнях. Я же следующие несколько минут думаю исключительно о том, что человек мог бы хоть иногда говорить больше трёх слов подряд.

К десяти часам Полина начинает зевать прямо посреди предложения. Я тоже чувствую последствия дороги и вина: тело приятно тяжёлое после ужина, глаза слипаются.

— Всё, — объявляю я, когда Полина в третий раз прикрывает рот ладонью. — Невесте пора спать.

— Я не хочу, — протестует она.

— Ты пять минут назад чуть не уснула в салате.

— Я моргнула.

Она смеётся, поднимается и обнимает меня за плечи.

— Завтра в девять завтрак. Не опаздывай.

— Круассаны будут?

— Будут.

— Тогда я приду.

Полина поворачивается к брату.

— И ты приди нормально, а не исчезни в шесть утра на своих виноградниках.

— Посмотрим, — отвечает он.

— Рома.

— Постараюсь.

Она качает головой и уходит первой, потому что ей, оказывается, ещё нужно проверить, приехали ли какие-то свечи. Я остаюсь возле стола, собирая телефон и маленькую сумочку. Роман тоже поднимается, надевает часы и берёт со спинки кресла лёгкий пиджак, который так ни разу и не понадобился.

Я замечаю, насколько он высокий, только когда мы оказываемся рядом. В сидячем положении этот факт можно было игнорировать, стоя — уже нет.

— Я сама дойду, — говорю заранее.

Роман смотрит на меня сверху вниз.

— Я ничего не предлагал.

— Отлично.

— Но пойду с тобой.

Я прищуриваюсь.

— Зачем? Он перекидывает пиджак через руку. — Хочу пройтись.

Вот и всё. Просто хочет пройтись. Мы спускаемся с террасы вместе. Ночной воздух пахнет прохладной землёй, розами и остаточным теплом каменных стен. Музыка остаётся за спиной, шаги тихо звучат по дорожке, а из темноты виноградников доносится стрёкот насекомых. Роман идёт рядом, не касается меня и даже не пытается, но я чувствую его присутствие настолько отчётливо, будто ладонь всё ещё лежит на талии.

Несколько секунд мы молчим. Ему, кажется, совершенно комфортно. Мне — нет.

— Ты всегда такой разговорчивый? — спрашиваю я, потому что тишина начинает слишком громко напоминать о том, как хорошо мы умели молчать в Москве.

— Нет, — отвечает Роман, не сбавляя шага.

— Бываешь ещё хуже?

Он поворачивает голову.

— Бываю молчаливый.

— А сейчас что?

— Разговариваю.

Я невольно смеюсь. На секунду Роман тоже улыбается, и в свете ближайшего фонаря его лицо становится менее жёстким. Чёрная рубашка всё ещё расстёгнута сверху, тёмная щетина подчёркивает линию челюсти, а мне приходится напоминать себе, что смотреть человеку на грудь во время беседы неприлично.

— Тебе завтра правда обязательно меня куда-то водить? — спрашиваю я, переводя взгляд на дорожку.

— Нет.

— Отлично.

— Можешь не идти.

Я поворачиваюсь к нему.

— Вот так просто?

— А как надо?

— Не знаю.

— Тогда просто.

Меня это почему-то опять раздражает. Ему вообще всё просто. Была одна ночь — хорошо. Не хочешь повторять — хорошо. Не хочешь идти — не иди. Никаких попыток удержать, убедить, заставить изменить решение. Я сама попросила именно этого и теперь сама же злюсь.

Мы доходим до моего домика. Возле двери горит маленький фонарь, тёплый свет ложится на ступеньки и на лицо Романа, оставляя глаза темнее. Я достаю ключ из сумки и поворачиваюсь к нему.

— Спасибо, — говорю я.

— За что?

— Что не дал мне погибнуть на дороге длиной двести метров.

— Пожалуйста.

Я вставляю ключ в замок и чувствую его взгляд на открытой спине. Кожа между лопатками моментально покрывается мурашками. Несколько секунд я делаю вид, что замок необычайно сложный, потом всё-таки оборачиваюсь.

— Что?

Роман медленно поднимает взгляд к лицу.

— Ничего.

— Ты постоянно говоришь «ничего».

— Не постоянно.

Он делает небольшой шаг ближе. Не настолько, чтобы мне пришлось отступить, но достаточно, чтобы снова почувствовать знакомый древесный запах и тепло его тела в прохладном воздухе.

— Спокойной ночи, Соф, — говорит он тихо.

От короткого «Соф» внутри что-то сжимается. Сейчас оно звучит совсем иначе, чем днём: не как подкол, а почти интимно.

— Я просила меня так не называть, — напоминаю я, удерживая пальцы на дверной ручке.

— Помню.

— И всё равно называешь.

— Да.

— Почему?

Тёмные глаза опускаются к моим губам и снова возвращаются к глазам.

— Всё ещё нравится.

Господи, какой же он невозможный.

— Ужасный человек, — говорю я, и собственный голос звучит тише, чем хотелось бы.

— Спокойной ночи, София.

Роман разворачивается и начинает спускаться по дорожке. Я должна просто открыть дверь и войти. Именно это делает любой нормальный человек после долгого дня. Вместо этого смотрю ему вслед несколько секунд, затем зачем-то окликаю:

— Роман.

Он останавливается и оборачивается. Причины, по которой я его позвала, у меня нет. Мозг лихорадочно ищет хоть что-нибудь приличное.

— Завтра во сколько? — спрашиваю я наконец.

Уголок его рта медленно поднимается.

— В десять.

— Это не значит, что я приду.

— Конечно.

Я качаю головой, а он тихо смеётся и продолжает идти.

Я захожу внутрь, закрываю дверь и несколько секунд стою, прислонившись к прохладному дереву. Потом снимаю серьги, кладу их на комод и смотрю на собственное отражение в тёмном окне. Вот теперь можно признать очевидное. Это очень плохая идея. Не завтрашняя прогулка, не дегустация и не сама Усадьба. Роман Ветров.

Месяц назад мы без слов договорились: одна ночь, никакого продолжения. А теперь он ходит по виноградникам моей лучшей подруги — то есть своей семьи, сидит напротив меня за ужином, провожает к дому и смотрит чуть ниже моих глаз, и от этой почти незаметной смены фокуса мне становится слишком понятно, о чём он думает, будто прекрасно помнит их вкус.

Самое отвратительное — он ничего не делает. Не давит, не уговаривает, не пытается меня поцеловать. Просто смотрит, говорит свои короткие ужасные фразочки и оставляет всё остальное мне.

Я подхожу к окну, хотя уже знаю, что это плохая идея, и отодвигаю занавеску. Роман как раз выходит из круга света ближайшего фонаря. Чёрная рубашка почти сливается с темнотой, различимы только широкие плечи и спокойная походка.

Будто почувствовав взгляд, он замедляется и чуть поворачивает голову в сторону моего окна. Между нами метров тридцать, тёмная дорожка и стекло, но несколько секунд почему-то кажутся слишком личными. Потом Роман едва заметно кивает и идёт дальше. Я опускаю занавеску и медленно выдыхаю.