Попаданец 1941.Семь дней до войны

Я не собирался передавать. Но я хотел посмотреть, что он будет делать дальше.

Часть третья: Игра

Мы расстались почти дружески. Баранов обещал «зайти завтра», «обсудить детали», «наладить канал». Я пообещал «подготовить материалы». Оба мы врали. Я это чувствовал. И он, скорее всего, тоже.

Вечером я сидел в своей комнате и думал. Баранов. Майор из штаба округа. Офицер связи. Человек, который знает всё о передвижениях частей, о планах, о дислокации. Идеальная позиция для шпиона. Идеальное прикрытие.

Но я не мог обвинить его без доказательств. Я не мог даже сказать Сомову — потому что Сомов уже смотрел на меня как на подозреваемого. Если я начну обвинять майора из штаба, это будет выглядеть как попытка отвести подозрения от себя.

Я был один. И у меня было пять дней.

Я взял лист бумаги, начал писать. План. Что я знаю о Баранове. Что я помню из истории. Был ли майор Баранов в списках разоблачённых шпионов? Я не помнил такой фамилии. Но это ничего не значило. Многие остались неразоблачёнными. Многие исчезли в первые дни войны.

Я вспомнил одну деталь из документов: в первые дни войны немцы часто использовали офицеров связи для дезинформации. Люди, которые передавали ложные приказы, сеяли панику, направляли части не туда. Это была одна из тактик абвера. И такие люди были в штабах.

Баранов мог быть таким. Или не быть. Я не знал.

Но я знал другое: если он шпион, он уже понял, что я опасен. И он будет действовать. Быстро.

Я дописал план, спрятал листы — на этот раз в другое место, не под матрас. Потом лёг. Сон не шёл. В голове бились мысли.

Пять дней.

Пять дней до войны. И я — в паутине, которую сам начал плести. Сомов мне не верит. Верховцев уехал — или наблюдает. Баранов — либо союзник, либо враг. А я не могу отличить одно от другого.

Я закрыл глаза. И в темноте передо мной встало лицо Баранова. Спокойное. Уверенное. С лёгкой улыбкой.

Слишком спокойное. Слишком уверенное. Слишком правильное.

Я не знал, кто он. Но я знал, что узнаю. Рано или поздно.

Глава 4. Стук в дверь

Часть первая: Бумажный лабиринт

Утром четвёртого дня я надел парадную гимнастёрку, прицепил планшет, проверил документы и отправился в штаб округа. Это было в сорока километрах от городка — можно было добраться на попутке или на реквизированной полуторке. Я выбрал второе.

Штаб Западного особого военного округа располагался в Минске, но передовые оперативные группы сидели ближе к границе. Мне нужен был не сам штаб — мне нужен был человек, который имеет право принимать решения. Хотя бы один.

Дорога заняла два часа. Пыль, жара, тряска. Я смотрел на поля, на деревни, на людей, которые шли по обочинам с косами и граблями. Сенокос. Мирная жизнь. Через четыре дня здесь будут танки.

Штабная группа располагалась в бывшем панском доме — двухэтажное здание с колоннами, обшарпанное, но всё ещё внушительное. Охрана, пропуск, дежурный офицер. Меня проводили в приёмную.

Я ждал два часа. Потом три. Потом меня принял майор из оперативного отдела — фамилия Круглов, усталый человек с нервным тиком на левом веке. Он выслушал меня ровно полторы минуты.

— Капитан, — сказал он, перебивая. — Вы понимаете, что говорите?

— Понимаю.

— У нас нет данных о готовящемся нападении. Разведка доносит обратное: немцы соблюдают пакт. Провокации возможны, но не более.

— Провокации будут двадцать второго июня, в четыре утра, — сказал я. — Это не провокация. Это война.

Круглов посмотрел на меня, как на больного. Потом взял со стола телефонную трубку:

— Товарищ генерал, тут капитан из НКВД... Да, снова про немцев... Нет, не местный, командированный... Хорошо.

Он положил трубку:

— Капитан, вас просят подождать.

Я ждал ещё час. Потом вошли двое — не конвой, но люди в форме, с холодными лицами. Один сказал:

— Капитан Ковалёв? Пройдёмте.

Часть вторая: Подвал

Меня привезли не в Минск. Меня привезли обратно — в тот же городок, в то же здание НКВД. Но не в кабинет Сомова. В подвал.

Подвал был каменный, с низкими сводами и запахом сырости. В углу стоял стол, на столе — лампа с жестяным абажуром. За столом сидел человек в штатском — не Верховцев, другой. Худой, с длинным лицом и бесцветными глазами. Он не представился.

— Капитан Ковалёв, — сказал он. — Вы обвиняетесь в распространении панических слухов и дезинформации, направленной на подрыв обороноспособности страны.

Я стоял. Мне не предложили сесть.

— Кто ваш источник?

— Я не могу раскрыть.

— Кто ваш источник?

— Не могу.

Он повторил вопрос в третий раз. Потом в четвёртый. Потом встал, подошёл ко мне вплотную. От него пахло табаком и потом.

— Капитан, вы понимаете, что мы можем сделать с вами?

— Понимаю.

— Тогда говорите.

Я молчал. Он ударил меня в живот — коротко, профессионально. Я согнулся, упал на колени. Дыхание перехватило. Я слышал, как он говорит:

— Кто источник?

Я не мог ответить. Не потому, что не хотел. Потому что не было источника. Был только я. Человек из будущего, который знал то, чего знать не мог.

Он бил ещё. Дважды. Трижды. Я потерял счёт. Потом меня подняли, посадили на стул. Лампа светила в лицо. Голос спрашивал:

— Кто вас послал?

— Никто.

— Какое задание вы получили?

— Никакого.

— Кто ваш связной?

— Нет связного.

Он замолчал. Потом сказал:

— Капитан, вы подписываете себе приговор. Вы это понимаете?

Я поднял голову. Губы были разбиты, во рту — вкус крови. Я посмотрел на него и сказал:

— Вы можете меня убить. Но это не изменит того, что будет двадцать второго июня.

Он смотрел на меня долго. Потом вышел. Дверь закрылась. Я остался один — в темноте, с лампой, с болью в рёбрах и во рту.

Часть третья: Прозрение

Я не знал, сколько прошло времени. Час. Два. Пять. В подвале не было окон. Только лампа, стол, стул. И я.

Я сидел и думал. Не о боли. О другом. О том, что я сделал не так.

Я пытался играть по правилам. Пытался достучаться до командования, до штаба, до системы. Пытался доказать, объяснить, убедить. Но система не была готова к правде. Система была построена на вере — в пакт, в мир, в то, что война не начнётся. И любой, кто говорил иначе, становился врагом.

Я вспомнил документы. Те, что изучал годами. Приказы, донесения, сводки. В них было много слов — «паникёр», «провокатор», «немецкий шпион». Эти слова убивали людей. Людей, которые говорили правду. Людей, которые предупреждали.

Я стал одним из них.

И тут я понял: система не поможет. Не потому, что она плохая. Потому что она не может. Она не верит. Она не готова. Она будет защищаться — от правды, от страха, от самой себя.

Значит, надо действовать иначе. Вне системы. В обход. Не убеждать — делать. Не просить — брать.

Я поднял голову. В темноте подвала это было почти незаметно. Но внутри что-то щёлкнуло. Как предохранитель.

Если я не могу изменить систему — я изменю то, что могу. Склады. Связь. Дороги. Людей. Я найду тех, кто поверит. Тех, кто уже чувствует, что что-то не так. Тех, кто готов действовать без приказа.

Я знал, что меня, скорее всего, расстреляют. Или отправят в лагерь. Или будут пытать, пока я не признаюсь в том, чего не совершал. Но у меня было четыре дня. Четыре дня, чтобы сделать хоть что-то. Хоть что-то, что изменит ход событий.

Дверь открылась. Вошёл Сомов. Он выглядел усталым и злым. Посмотрел на меня, на разбитое лицо, на кровь на гимнастёрке. Потом сказал:

— Идиот.

Я не ответил.

— Вы понимаете, что вас хотели отправить в Москву? «В Лефортово?» —он говорил тихо, почти шёпотом. — Я еле отбил. Сказал, что вы — мой сотрудник, что я сам разберусь.

— Зачем? — спросил я. Голос был хриплый.

Сомов помолчал. Потом сказал:

— Потому что я проверил ещё раз. Ваши данные. Часть совпала. Не всё, но часть. И это... — он замолчал, подбирая слово, — ...это странно. Слишком странно, чтобы быть совпадением.

Он подошёл ближе:

— Я не знаю, кто вы. Не знаю, откуда у вас это. Но я знаю, что вы не шпион. Шпион бы не стал так подставляться.

Он помог мне встать.

— Пойдём. У нас четыре дня.

Часть четвёртая: Новый план

Мы сидели в кабинете Сомова. Я — с разбитым лицом и перевязанными рёбрами. Он — с папиросой и чашкой чая. На столе лежала карта.

— Что вы предлагаете? — спросил Сомов.

— Склады, — сказал я. — Опечатанные склады с боеприпасами. Их надо открыть. Сейчас. До двадцать второго.

— Это приказ командования округа. Я не могу его отменить.

— Не отменить. Обойти. Найти людей, которые откроют склады без приказа. Или с приказом — но другим.

Сомов смотрел на карту. Потом сказал:

— Есть один человек. Начальник склада в Сокулке. Старый знакомый. Если я попрошу — он сделает.

— Хорошо. Второе — связь. Радиостанции. Их надо вывести из-под удара. Спрятать. Или подготовить к эвакуации.

— Это сложнее.

— Знаю. Третье — люди. Офицеры, которые чувствуют, что что-то будет. Их надо найти. Собрать. Подготовить.

Сомов кивнул:

— Есть такие. Немного, но есть.

Он посмотрел на меня:

— Капитан, я не знаю, кто вы. Но я вижу, что вы готовы умереть за это. Значит, я с вами.

Я кивнул. Впервые за четыре дня я почувствовал, что не один.

— Четыре дня, — сказал я. — У нас четыре дня.

Сомов погасил папиросу:

— Начнём завтра. С утра.

Я вышел из кабинета. Ночь была тёмная, тёплая. Где-то играла гармошка. Люди спали, не зная, что будет.

Я знал. И теперь я знал, что делать.

Глава 5. Побег и первый выстрел

Часть первая: Не побег, а выход

Это не было побегом. Побег — это когда ты бежишь от стражи, ломаешь решётки, прыгаешь с крыши. У меня было иначе. Сомов просто вывел меня из здания через чёрный ход — под видом «перевода в другую часть». Формально я всё ещё был под следствием. Фактически — я был его человеком. И его риском.

— Если что-то пойдёт не так, — сказал он на прощание, — я вас не знаю. Поняли?

— Понял.

— Держите. — Он протянул мне свёрток. Внутри был «ТТ» и две обоймы. — На всякий случай. И вот ещё. — Второй свёрток, поменьше. Деньги. Три тысячи рублей — по тем временам немало.

Я взял. Мы стояли в темноте у забора, за которым начинался лес. Дул ветер, пахло хвоей и сыростью.

— Сокулка, — сказал Сомов. — Склад. Начальник — Гриценко; старый мой товарищ. Скажете от меня: «Пётр просил передать, что погода меняется». Он поймёт.

— Понял.

— И вот ещё что, капитан. — Сомов помолчал. — В лесу, южнее Сокулки, видели каких-то людей. Не наши. Не местные. Возможно — диверсанты. Будьте осторожны.

Он ушёл. Я остался один — в темноте, с пистолетом и деньгами. До войны оставалось три с половиной дня.

Часть вторая: Дорога

Я шёл лесом. Не по дороге — по обочине, вдоль опушки. Так учили в книгах, которые я читал. Так делали люди, которые не хотели попасть в засаду. Я не знал, есть ли здесь засады. Но я знал, что немцы уже перебрасывают через границу группы — диверсантов, разведчиков, радистов. Они шли тихо. Они шли первыми.

Лес был тихий. Слишком тихий. Я останавливался каждые сто метров, слушал. Птицы. Ветер. Где-то далеко — собака лаяла. Мирные звуки. Но под ними, глубже, было что-то ещё. Напряжение. Как перед грозой.

Я думал о Сомове. Почему он мне помог? Он не верил мне до конца. Он сам это сказал. Но что-то в нём дрогнуло. Может быть, он тоже чувствовал. Может быть, он тоже знал, что что-то будет. Просто не мог сказать вслух.

Я думал о Баранове. Майор из штаба. Спокойный, уверенный. Слишком спокойный. Слишком уверенный. Он остался в городке. Он ждал. Чего? Моего возвращения? Или чего-то другого?

Я думал о времени. Три с половиной дня. Восемьдесят четыре часа. Пять тысяч минут. Каждая минута — как капля крови. Я чувствовал, как они уходят.

К рассвету я вышел к Сокулке. Это было большое село — вернее, местечко, как говорили тогда, — с деревянными домами, костёлом и складскими ангарами на окраине. Склад стоял у леса — длинное здание из красного кирпича, обнесённое забором. Охрана — двое красноармейцев у ворот.

Я подошёл. Часовой окликнул:

— Стой! Кто идёт?

— Капитан Ковалёв, НКВД. К начальнику склада.

— Документы.

Я показал. Он долго изучал, потом сказал:

— Ждите.

Ждал я минут двадцать. Потом вышел начальник склада — Гриценко; грузный мужчина лет пятидесяти, с усами и красным лицом. Он смотрел на меня настороженно.

— Слушаю.

— Пётр просил передать, что погода меняется, — сказал я.

Гриценко замер. Потом посмотрел на меня внимательнее. Потом сказал:

— Заходите.

Мы сидели в его кабинете — маленькой комнате с железной печью, столом и портретом Сталина на стене. Гриценко налил чай, поставил передо мной. Спросил:

— Что случилось?

— Склады надо открыть, — сказал я. — Сегодня. Завтра. До двадцать второго.

— До какого двадцать второго?

— До войны, — сказал я.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал:

— Вы понимаете, что это значит? Приказ командования. Склады опечатаны. Если я открою — меня под трибунал.

— Если не откроете — людей убьют без патронов.

— Вы уверены?

— Уверен.

Он встал, подошёл к окну. Стоял спиной. Потом сказал:

— Пётр — хороший человек. Если он просил — значит, что-то есть.

Обернулся:

— Сколько времени нужно?

— Два дня. Чтобы раздать патроны по частям. Чтобы подготовить транспорт.

— Хорошо, — сказал он. — Сделаю.

Часть третья: Лес

Я вышел со склада в полдень. Солнце стояло высоко, жара была тяжёлая. Я шёл обратно — той же дорогой, через лес. Теперь я знал, что у меня есть хоть что-то. Склад откроется. Патроны будут. Это маленькая победа. Но победа.

Я думал о следующем шаге. Связь. Радиостанции. Люди. Баранов. Всё это надо было решать. Но сначала — вернуться в городок.

Я услышал их, когда до опушки оставалось метров двести. Голоса. Немецкая речь. Я замер. Упал за куст, прижался к земле. Сердце билось где-то в горле.

Двое. Может, трое. Они стояли у дерева, разговаривали. В руках — автоматы. Немецкие. «MP-40». Я знал их по фотографиям. У одного — рация за спиной. У другого — сумка с чем-то. Карты? Взрывчатка?

Диверсанты. Те самые, о которых говорил Сомов. Они уже здесь. Уже перешли границу. Уже готовы.

Я лежал и думал: что делать? У меня пистолет. У них — автоматы. Их больше. Если я вступлю в бой — я умру. Если я уйду — они останутся. Они сделают то, за чем пришли. Взорвут мост, перережут связь, убьют кого-то.

Я знал, что должен сделать. Я не хотел это делать. Но я знал.

Я пополз. Тихо, медленно, в обход. Кусты, трава, корни. Я обошёл их по дуге. Вышел сзади. Один стоял ближе — тот, с рацией. Я поднял пистолет. Руки дрожали. Я никогда не убивал человека. Никогда.

Я выстрелил.

Первый выстрел попал ему в спину. Он упал. Второй — в голову, контрольный, как учили в книгах. Второй диверсант обернулся, вскинул автомат. Я выстрелил ещё. Раз, два, три. Он упал, но не сразу — осел на колени, потом набок. Автомат выпал.

Третий — тот, что был дальше — побежал. Я выстрелил ему вслед. Промах. Ещё раз. Он упал в кусты. Я не знал, попал или нет. Я не стал проверять. Я лежал за деревом и смотрел, как кровь впитывается в землю.

Я убил человека. Двух. Может, трёх. Я никогда не забуду их лиц. Того, что был с рацией — молодой, светловолосый. Того, второго — с усами. Они были врагами. Они пришли убивать. Но они были людьми.

Я поднялся. Меня трясло. Я подошёл к телам. Обыскал. У первого — карта. У второго — документы. У третьего, которого я не нашёл, — ничего. Я забрал карту и документы. Потом ушёл.

Часть четвёртая: Последствия

Я вернулся в городок к вечеру. Усталый, грязный, с кровью на руках — не своей. Сомов ждал меня в кабинете.

— Что случилось? — спросил он, увидев моё лицо.

Я положил на стол карту и документы:

— Диверсанты. В лесу, южнее Сокулки. Трое. Двоих я убил. Третий ушёл.

Сомов смотрел на меня. Потом на карту. Потом на документы.

— Это... — он развернул карту. — Это схема мостов. Железнодорожных. Через Буг.

— Они готовились, — сказал я. — Давно.

Сомов кивнул. Потом сказал:

— Капитан, вы понимаете, что вы только что сделали?

— Убил людей.

— Вы предотвратили диверсию. Может быть, не одну. — Он помолчал. — Но вы также понимаете, что теперь они знают, что мы знаем. Они будут действовать быстрее.

— Знаю.

— И ещё. — Сомов посмотрел на меня. — Баранов. Он спрашивал о вас. Сегодня утром. Где вы, когда вернётесь.

Я замер. Баранов. Снова он.

— Что вы ему сказали?

— Что вы уехали. По делам. — Сомов помолчал. — Но он не поверил. Я видел.

Я кивнул. В голове билась мысль: Баранов ждёт. Баранов знает. Баранов — либо друг, либо враг. И я не мог понять, кто он.

— Три дня, — сказал я. — Осталось три дня.

Сомов посмотрел на карту:

— Что дальше?

— Дальше — связь. Радиостанции. Их надо спрятать. И люди. Те, кто поверит. Те, кто будет драться.

Сомов кивнул: