Цена Дома

– Там кто-то стоит? – спросил он, когда музыка на мгновение провалилась, а свет смазал контуры.

– Там… – она прищурилась, пытаясь разглядеть, – как будто кто-то повторяет твои движения, но с задержкой.

Он обернулся.

На одной из колонн висела зеркальная панель, в которой действительно отражались он, Лина и часть толпы за их спинами. На долю секунды ему показалось, что собственное отражение двигается не в такт: рука в стекле пошла вверх на пол-удар позже, чем в реальности; плечо запоздало. На этот сдвиг тело отреагировало быстрее, чем глаза: мышцы спины чуть стянулись, дыхание на миг задержалось. Свет тут же сменился, прожекторы полоснули по залу, и всё можно было списать на рваный ритм, на алкоголь, на усталость зрения. Можно было.

Его внутренняя тьма отмечала такие сдвиги, складывала их в память и предпочитала пока не комментировать. В районе солнечного сплетения сохранялось ощущение, будто там аккуратно откладывают по одному невидимые предметы.

Под утро, когда музыка стала однообразной, а люди – тяжёлыми, медленными, компания вывалилась наружу.

Ночной воздух отличался от вечернего: он стал холоднее, но не колющим, а плотным, ложащимся на кожу ровным слоем, так что возникало ощущение, будто дышишь не лёгкими, а каким-то поверхностным, почти кожаным дыханием. Звуки города притихли; где-то вдалеке выл ветер, но этот вой был слишком ровным, без тех случайных переломов, которые даёт настоящая струя воздуха между домами, и под ним слышался низкий, почти неразличимый гул, идущий снизу – как если бы под городом работала огромная, медленная машина, запускающая ночную смену. Этот гул отдавался в рёбра, в зубах возникало лёгкое, едва заметное дрожание.

Лина натянула на плечи куртку, всё равно слегка поёживаясь; Иван что-то говорил, широко размахивая руками, словно пытался спором согреть воздух; Артём тщетно пытался прикурить на ветру, прикрывая ладонью огонёк и ругаясь сквозь зубы; Данила шёл немного в стороне, не глядя на них, уводя струйку дыма в сторону, – как всегда, отдельно и рядом одновременно; Марго шла босиком по холодному асфальту, и каждый шаг отдавался в ступнях холодом, но она специально сильнее прижимала пальцы к земле, словно проверяла, не стала ли под ней поверхность более мягкой или подвижной.

Адам смотрел на них и чувствовал, как привычная граница – между ним и этим городом, между просто ночными гуляками и теми, в ком что-то слишком охотно тянется к тьме, между тем, кем он привык быть, и тем, кем его здесь уже начали воспринимать, – чуть смещается, словно кто-то незаметно сдвинул разметку на дороге. Внутри это ощущалось как лёгкий, но устойчивый сдвиг центра тяжести, будто тело привыкло опираться на одну ногу, а теперь его медленно перетаскивали на другую.

С этого момента границы начали стираться.

ЧАСТЬ II. Дворец без времени

Ночной воздух медленно остужал тела, перегретые клубным жаром и алкогольным огнём, обволакивая их не тем ожидаемым, облегчённым ветром, от которого очищается голова и лёгкие, а чем-то более плотным, вязким, похожим на дыхание земли перед грозой, когда в каждом вдохе чувствуется не свежесть, а предвкушение. Они вышли на пустынную улицу, где редкие фонари лили тусклый жёлтый свет, не столько разгоняя темноту, сколько вырезая из неё отдельные пятна, оставляя между ними провалы, похожие на чёрные дыры. Несколько секунд все шли молча, втягивая в себя этот непривычно густой воздух и прислушиваясь к собственным шагам и к тому, как где-то в глубине дворов дрожит ветер в листве.

– Эй, Адам, – первым нарушил тишину Иван, снова приблизившись к нему, держа в руке недопитую бутылку и слегка постукивая ею по бедру, словно задавал ритм разговору, который ещё даже не начался. – Не боишься старых домов?

Он произнёс это с той интонацией, где шутка уже заложена, но прямо под ней лежит ожидание конкретного ответа, и было понятно, что это не случайный вопрос, не просто попытка поддержать беседу.

Адам повернул голову, посмотрел на него из-под чуть опущенных век, не спеша отвечать, давая фразе повисеть между ними, как пробный шар, который либо подхватят, либо проигнорируют.

Иван, расправив плечи и выдохнув дым в сторону от компании, продолжил, уже понижая голос, словно рассказывал старую, любимую историю, которую повторял не один раз – себе, другим, этому городу:

– У нас тут есть один дом. Особенный. Заброшенный вроде бы, но не до конца, – он сделал паузу, подбирая слово, – точнее, бывший особняк, почти дворец. Когда-то принадлежал каким-то богатым, то ли текстиль торговали, то ли металлом, да кого это теперь волнует. Всё забыто, кроме одного – слухов.

– Говорят, там находят мёртвых, – тихо вставила Лина, обернувшись через плечо, будто проверяла, не идёт ли кто за ними по пустой улице. – Мужчин, – зловеще добавила она и чуть улыбнулась. – Как будто их кто-то приносит туда уже готовыми, как жертву. Странно, да? Именно мужчин. И словно… кто-то выбирает.

Слова прозвучали без нажима, но сами по себе были уже не просто страшилкой, а почти диагнозом, поставленным месту.

– А по другим слухам, – вмешался Артём, идя немного сбоку и засовывая свободную руку в карман худи, – тех, кто там жил, самих когда-то убили. Причём не по бытовухе, а красиво, ритуально: свечи, знаки на стенах, кровь по кругу, и всё вот это. Кстати, говорят раньше там находили женщин и детей, а теперь только мужчин. – Он помолчал несколько секунд и добавил:

– Странно это всё.

Он говорил так, словно множество раз прокручивал картинку в голове, разглядывая детали, и теперь просто озвучивал кадры.

Они рассмеялись почти одновременно – каждый по-своему: Иван громко, с показным надрывом, как человек, который не хочет признавать, что его собственные слова его же и пугают; Артём – хрипло, коротко; Лина – с тем самым срывом на конце; Марго – мягко, почти беззвучно, больше выдыхая, чем смеясь; Данила только слегка фыркнул, не меняя выражения лица. Смех у всех, несмотря на разницу, был из одной серии – тот самый, который появляется, когда произносишь вслух то, что глубоко внутри всё равно кажется слишком возможным.

– Правда это или нет, не проверял никто, – добавила Марго, поднимая взгляд от своих босых ступней, которые уже немного замёрзли на ночном асфальте, – но говорят, дом иногда сам зовёт.

Последняя фраза прозвучала без театральности, как простая констатация факта: кто-то слышал, кто-то ходил, кто-то возвращался, кто-то нет. Где-то на границе слышимости, со стороны старого квартала, коротко, глухо щёлкнул металл – как цепь, дёрнутая в пустом помещении, – и тут же стих.

Адам слушал, не перебивая, не вставляя привычных «сказки», «байки», «городская легенда». Внутри у него на эти слова откликался другой слой – не связанный с людскими страхами и пересказами. По мере того, как Иван перечислял слухи, пространство города вокруг чуть съезжало, линии улиц становились менее прямыми, и его внутренняя тьма – та самая сущность под рёбрами, которую он называл голодом для удобства, – ещё недавно лениво затаившаяся, теперь медленно поднималась, втягивая в себя запахи, улавливая направление, где плотность темноты менялась. В грудной клетке едва заметно потянуло изнутри, будто под кожей переворачивался тяжёлый, давно проснувшийся зверь, который и был им самим.

– Пошли, – сказал Иван, вскинув бутылку, словно уже подводя итог. – Всё равно спать никто не хочет.

– Конечно, хотим приключений, – усмехнулась Лина, скользнув взглядом по Адаму. – Тем более у нас теперь есть герой.

– Я – турист, – напомнил Адам спокойно, почти равнодушно.

– Ночью все туристы одинаковые, – отрезал Иван. – Пошли.

Адам кивнул – без театрального интереса, без притворного скепсиса, просто принимая предложение так, словно ждал его давно. В его согласии не было ни грамма удивления, будто он знал, что эта линия вечера всё равно сведёт их к подобному месту; вопрос был только во времени.

Они двинулись в сторону старого квартала, в котором днём ещё теплилась привычная жизнь – бабки у подъездов, дети во дворах, кто-то с собаками, – а ночью оставались только фонари, крошечные забегаловки с мигающими вывесками и те, для кого эта часть города давно перестала быть просто фоном.

По дороге тени друзей вытягивались вдоль стен, расслоенные светом фонарей, и сами они тоже начинали казаться немного другими, более осязаемыми внутри собственной роли. Иван, шагая впереди и время от времени оборачиваясь, чтобы проверить, все ли идут за ним, выглядел как человек, который привык быть заводилой, прятать собственный страх за шумом и шутками, и сейчас, рассказывая про дом, он не столько веселился, сколько вписывался в ожидаемый от него образ.

Артём, идя рядом, то ускоряясь, то отставая на полшага, с руками, спрятанными в карманы, казался тем, чьи мысли всё время где-то в другом месте, и только широкие зрачки выдавали, что он чувствует происходящее гораздо острее, чем показывает. Его взгляд иногда поднимался к верхним этажам домов, где в тёмных окнах на мгновение вспыхивало отражение фонаря и тут же гасло, оставляя после себя странное послевкусие, как от слов, которые не успели договорить.

Марго, по-прежнему босиком, неся туфли в руках, с каждым шагом всё сильнее ощущала кожу ступней, соприкасающуюся с шероховатым холодом асфальта, и от этого её присутствие здесь становилось почти болезненно физическим: каждое касание, каждый камешек, каждая трещина оставляли в теле маленькую отметку, не давая мысльям размываться. Иногда у неё невольно подрагивали пальцы ног – от холода или от того, что почва под ними временами казалась чуть мягче, чем должна быть. На одном из поворотов, когда они проходили мимо особенно тёмного переулка, Марго краем глаза увидела, как в глубине между домами на секунду отлипло от стены что-то чёрное – плотный сгусток тьмы, не похожий ни на тень человека, ни на отблеск фар. В ту же секунду в голове, лёгким, едва слышным вздохом, прозвучало чужое:

– Это он.

Она резко обернулась – переулок был пуст, лишь свет фонаря мазнул по мусорным бакам и сырой стене. Марго списала это на усталость и нервы, но слово застряло где-то под кожей, и с каждой минутой дорога к дому казалась всё более предсказанной, как давно начатый, но ещё не дочитанный текст.

Лина держалась ближе всего к Адаму, иногда задавая короткие уточняющие вопросы, словно проверяла, насколько он «живой», насколько реагирует на обычные темы, отрезая лишнее, пока не останется то, что её действительно интересует. Она не просто шла в сторону дома – в каждом её движении чувствовалось деловое, почти хищное предвкушение, как у человека, который идёт не «посмотреть страшное место», а забрать из него то, что считает своим.

Данила двигался немного сзади, ближе к домам, слегка касаясь рукой стен, будто проверял крепость кладки или намечал себе точки опоры на случай, если придётся резко менять траекторию. Под пальцами у него в трещинах иногда скапливалась невидимая пыль, и он машинально вытирал руку о джинсы, но ощущение сухого налёта на коже не исчезало.

После очередного поворота, миновав пару дворовых колодцев и площадей с обшарпанными фонтанами, в которых вода если и появлялась, то только в виде дождевых луж, особняк возник сразу, почти из ниоткуда, как всплывшее неожиданно, но давно существующее воспоминание, которое просто долго отталкивали подальше.

Днём он, возможно, выглядел бы красиво: высокая лепнина с облупившейся позолотой, изогнутые арки над окнами, терраса с колоннами, когда-то белыми, а теперь серыми от времени и копоти, широкий парадный вход, к которому вели широкие, но местами просевшие ступени. Всё это выдавало старый, дорогой дом, переживший несколько эпох.

Сейчас, в ночном свете, он казался другим.

Выцветшие стены, затянутые сетью трещин, местами почерневших от сырости, окна, у которых стекло вздулось мутной плёнкой и отражало только тьму, без малейшей отдачи. Тяжёлая тень от дома ложилась на пустой двор так, словно сам дом отказывался впускать сюда остатки городского света. Звук их шагов на земле вдруг стал глуше, как будто поверх двора натянули невидимую ткань, приглушающую всё лишнее.

Он не выглядел заброшенным в привычном смысле – скорее забытым. Дом, у которого отняли время, но оставили внутри ожидание.

Адам остановился чуть позади остальных, словно во что-то упёрся грудью, хотя перед ним было только ночное пространство. На секунду прикрыл глаза и глубоко вдохнул – не воздух даже, а то, что скопилось в этом месте на уровне не запаха, а отпечатка. В нос ударили сырость, старое дерево, затхлая ткань, которую давно не сдвигали, и под всем этим – тонкий, узнаваемый оттенок, похожий на то, как мог бы пахнуть страх, если бы обзавёлся собственной молекулой: немного железом, немного холодной водой, немного пустыми руками, которые тянулись в никуда и так ничего не нащупали.

Его голод, внутренняя тень, которая была не придатком, а частью его самого, отозвался сразу – не рывком, а тихим, внимательным пробуждением, как если бы в глубине грудной клетки открылись глаза. Внутри чуть сжалась диафрагма, по позвоночнику вверх потянулось медленное тепло, а в кончиках пальцев на руках появилась легкая, сухая дрожь, знакомый отклик на места, где давно и неправильно боялись.

Уголок губ Адама едва заметно дёрнулся. Это движение нельзя было назвать улыбкой, скорее – признанием: место было правильным.

– Ты это видел, да? – Иван обернулся, поймав его выражение. – Ты, правда, не отсюда. Ты как будто… из другого мира.

Сказано было таким тоном, который ещё можно списать на молодёжную патетику, но в голосе проскочило настоящее удивление, которое он не успел спрятать.

Адам не стал отвечать на формулировку, только кивнул и первым шагнул по направлению к дому.

Они вошли во двор.

Дверь особняка оказалась не заперта, а просто прикрыта; тяжёлая, с покоробившейся краской и облезлой резьбой, она поддалась, когда Иван потянул ручку на себя, скрипнув низко и растянуто. Скрип прошёл по дому, как длинная, расползающаяся трещина, и на миг всем показалось, что звук уходит куда-то вверх, в пустоту этажей, и там кто-то отвечает ему еле слышным эхом.

Внутри их встретил широкий холл, когда-то, вероятно, парадный: высокие потолки, ещё виднеющиеся под потемневшей штукатуркой остатки росписей – фрагменты рук, складки одежды, куски крыльев или драпировок, которые уже невозможно было сложить в цельную картину. На стенах – выцветшие обои, местами отходящие от штукатурки пластами, как старая кожа. В воздухе стоял застоявшийся холод, от которого не сводило мышцы, но кожа на руках покрывалась сухим, невидимым мурашечным слоем, будто организм заранее пытался отгородиться.