Горячее стекло. Запах холодного табака. Книга I

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что каждое испытание было не случайным. Мой дар, который я считала проклятием, стал инструментом. Его боль, которую он прятал за маской льда, стала нашей общей силой. И наш сын, унаследовавший мою синестезию, растёт в мире, где его понимают и принимают. Где он знает, как пахнет дом.

Холодный табак и нагретая медь — два запаха, которые навсегда связали нас. Два аромата, которые стали фундаментом нашей семьи. И когда я смотрю на Давида, сидящего на террасе с Сашей на коленях, я чувствую не только эти два запаха. Я чувствую третий — тот, что рождается из их сочетания. Запах нашего общего будущего. Запах бесконечности. Запах любви.

Глава 4. До и после

1

Я не уехала. На следующее утро после того, как Давид застал меня с его курткой, я проснулась с твёрдым решением: я останусь. Не потому что мне некуда идти — хотя это было правдой. Не потому что Лера была моей единственной подругой — хотя и это было правдой. А потому что я не могла уйти. Не могла оставить его. Этот человек, грубый, холодный, с разбитыми костяшками и пустотой внутри, нуждался в помощи. И пусть он сам этого не понимал, пусть он отталкивал меня, пусть он был парнем моей лучшей подруги — я должна была остаться.

Я лежала в постели и смотрела на рассвет за окном. Солнце вставало медленно, нехотя, как будто тоже не хотело начинать этот день. Небо было серым, типично ноябрьским, с низкими облаками, которые обещали дождь или мокрый снег. Я куталась в одеяло и прокручивала в голове вчерашний разговор.

«Уезжай, Яна. Пока я не сломал и тебя тоже».

Он говорил это с болью. Я слышала её в его голосе — ту самую боль, которую почувствовала при первом прикосновении. Он не хотел меня прогонять. Он боялся. Боялся, что разрушит меня так же, как разрушал всё остальное в своей жизни. Боялся, что я увижу слишком много. Боялся, что я узнаю его настоящего — и отвернусь.

Но я уже видела его настоящего. Я видела мальчика, который хотел, чтобы отец обнял его. Подростка, который не мог плакать. Юношу, которого предали. Мужчину, который наказывает себя за то, чего не совершал. Я видела всё это — и не отвернулась. Я осталась.

И сегодня я снова останусь.

За завтраком я сказала Лере:

— Я нашла подработку. В кофейне рядом с универом. Если ты не против, я поживу ещё пару недель, пока не накоплю на съёмное жильё.

Лера, которая как раз намазывала тост авокадо, радостно захлопала в ладоши. Авокадо полетело на стол.

— Конечно, не против! Живи сколько хочешь. У нас дом огромный, места полно. Давид вообще тебя не замечает. Ты же видела, он вечно в себе.

Я чуть не поперхнулась чаем. «Не замечает». Если бы она знала, как он меня «замечает». Как его пальцы стирали слезу с моей щеки. Как его голос дрогнул, когда он сказал: «Когда ты рядом, во мне что-то просыпается». Как он смотрел на меня, когда думал, что никто не видит.

— Спасибо, — выдавила я, откашливаясь. — Я постараюсь не мешать.

— Ты не мешаешь! — Лера весело откусила тост. — Мне с тобой даже веселее. Давид всё время молчит, а с тобой можно поболтать. Ты, кстати, сегодня вечером свободна? Хотела позвать тебя посмотреть кино. Какую-то новую мелодраму, говорят, душещипательная.

— Сегодня не могу. У меня курсовой проект горит.

— Ну вот, вечно ты со своим проектом! — Лера надула губы, но тут же переключилась на телефон, который звякнул уведомлением. — Ой, это косметолог. Всё, я побежала. У меня запись через час.

Она убежала наверх — переодеваться. Я осталась на кухне одна, допивая чай и глядя в окно. За стеклом ноябрьский дождь превратился в первый снег. Крупные белые хлопья падали на мокрый асфальт и таяли, не долетая. Я смотрела на них и думала: я остаюсь. Господи, во что я ввязываюсь?

2

С того дня Давид стал избегать меня ещё старательнее. Раньше он хотя бы иногда появлялся на кухне, когда я там ела. Проходил мимо, не глядя, наливал себе кофе в свою тёмно-синюю кружку (ту самую, с трещиной, которую нельзя было трогать) и исчезал наверху. Теперь он вообще не заходил на кухню, если я была дома. У него, видимо, была кофемашина в кабинете на третьем этаже — или, может быть, он просто перестал пить кофе по утрам, чтобы не сталкиваться со мной.

В гостиную он тоже не спускался. Если я смотрела кино на огромном экране (а после того случая я перестала прятаться в комнате и начала пользоваться общими зонами — в конце концов, Лера сама приглашала), он не появлялся. Если я сидела с книгой в холле, он проходил мимо, глядя в телефон, и не здоровался. Если я выходила в сад подышать воздухом, он оставался внутри.

Мы существовали в параллельных плоскостях. Но воздух между нами был натянут, как струна. Я чувствовала это кожей — электричество, которое потрескивало каждый раз, когда мы случайно пересекались. И я знала: он чувствует то же самое. Потому что его плечи напрягались, когда я входила в комнату. Потому что его голос становился резче, когда он обращался к Лере в моём присутствии. Потому что он ни разу, ни единого раза не посмотрел на меня после той ночи в холле.

Он боялся. Не меня — себя. Того, что между нами происходило. Того, что он назвал «просыпающимся теплом». Того, что я называла холодным табаком. Мы оба чувствовали это притяжение — и оба делали вид, что его не существует. Но оно существовало. Оно росло с каждым днём, с каждым случайным взглядом, с каждым невысказанным словом.

Я тоже боялась. Но страх — это такая странная штука: он может парализовать, а может подстёгивать. Меня он подстёгивал. Я хотела понять, что скрывается под его маской. Хотела узнать, почему мальчик, которого отец заставлял бить грушу до крови, вырос в человека, который не умеет чувствовать. Хотела помочь ему — даже если он не просил о помощи.

Лера ничего не замечала. Она жила в своём розовом пузыре, где все её любят, а проблемы решаются новой помадой, постом в социальной сети и походом к косметологу. Иногда я смотрела на неё и думала: за что ей всё это? Богатые родители, красивое лицо, идеальная фигура, парень, от которого у всех сносит крышу. Она никогда не знала, что такое нужда. Никогда не чувствовала запах страха или лжи. Никогда не просыпалась в три ночи от того, что где-то рядом пахнет кровью.

Но иногда я ловила на себе её взгляды. Странные, изучающие. Как будто она что-то подозревала, но не могла сформулировать. Как будто её женская интуиция — тот самый орган чувств, который не купишь за деньги, — пыталась ей что-то сказать, но она не слушала.

— Ты какая-то задумчивая в последнее время, — сказала она однажды, когда мы вместе обедали на кухне (редкий момент, когда Давида не было дома). — Что-то случилось?

— Ничего. Просто учёба.

— Учёба? — Она подняла бровь. — Ты всегда говоришь «учёба». Но я же вижу: ты места себе не находишь. Ходишь как в воду опущенная. Это из-за пожара?

— Наверное. — Я ухватилась за эту версию. — Все мои работы сгорели. Приходится начинать с нуля.

— Бедная. — Лера погладила меня по руке. Её прикосновение было лёгким, почти невесомым, но я всё равно почувствовала запах её эмоций. Апельсиновая цедра — беспечность. Но к ней примешивалось что-то ещё. Сладковатое, приторное. Ревность? Она ревновала? Но к кому? Ко мне и Давиду? Или просто к тому, что я занимала её место в доме?

— Всё наладится, — сказала я. — Просто нужно время.

— Конечно, наладится. — Она убрала руку и вернулась к своему салату. — Кстати, о времени. Ты не знаешь, где Давид? Он вчера вернулся поздно и даже не зашёл ко мне.

— Я не знаю. Я рано легла.

— Странно. Обычно он хотя бы заглядывает. А теперь как будто избегает меня.

Я промолчала. Потому что правда была в том, что он избегал не её — он избегал меня. Но сказать это вслух я не могла.

3

Однажды вечером, когда Лера уехала на какой-то благотворительный ужин со своими родителями, я осталась одна. Давид, по моим расчётам, должен был быть на тренировке — был четверг, его «вечерний день». Я решила воспользоваться моментом и наконец-то нормально поужинать на кухне, а не прятаться с тарелкой в комнате.

Я спустилась вниз. В доме было тихо и пусто. Я включила свет на кухне, достала из холодильника контейнер с лазаньей, разогрела. Налила себе бокал сока. Села за стол и начала есть, глядя в окно. За окном снова шёл снег — на этот раз настоящий, декабрьский, который обещал остаться надолго.

Я так погрузилась в свои мысли, что не услышала шагов. И когда дверь кухни открылась, я вздрогнула и чуть не подавилась.

На пороге стоял Давид.

Он был в спортивных штанах и мятой футболке. Волосы растрёпаны, на лице — ни следа тренировки. Никаких синяков, никакой крови. Он не был на тренировке. Он был дома. Всё это время.

— Ты не на тренировке, — вырвалось у меня.

— Отменили. — Он прошёл к кофемашине, не глядя на меня. — Тренер заболел.

Я смотрела, как он наливает себе кофе. Его движения были скованными, напряжёнными. Он старался не смотреть в мою сторону.

— Ты избегаешь меня, — сказала я.

Он замер. Чашка зависла в воздухе.

— Я не избегаю.

— Избегаешь. Ты не заходишь на кухню, когда я здесь. Ты не спускаешься в гостиную. Ты даже не здороваешься.

— А что ты хочешь, чтобы я делал? — Он наконец повернулся ко мне. В его глазах была смесь злости и отчаяния. — Хочешь, чтобы я притворялся, что всё нормально? Что между нами ничего нет? Я не умею притворяться.

— Я не прошу тебя притворяться. Я прошу тебя просто… быть рядом.

— Быть рядом? — Он горько усмехнулся. — Это невозможно. Ты сама знаешь. Ты моя… — он запнулся, — …ты никто. Формально. А на самом деле — ты единственное, что я чувствую.

Я встала из-за стола. Сделала шаг к нему. Он не отступил.

— Я тоже это чувствую, — сказала я. — С первой секунды, когда вошла в этот дом. Твой запах — он как наркотик. Я не могу дышать без него.

— Запах? — Он нахмурился. — Ты всё время говоришь о запахе. Что ты имеешь в виду?

— Холодный табак. — Я посмотрела ему в глаза. — От тебя пахнет холодным табаком. Не куревом — а именно табаком. Сухим, терпким, нераскуренным. Так пах мой дедушка, когда я была маленькой. Это запах спокойствия. Запах дома. Я искала его всю жизнь. А теперь нашла — и не могу к нему прикоснуться.

Он долго молчал. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как под кожей ходят желваки. Потом он сказал тихо:

— Мне говорили, что я пахну табаком. Мать говорила. Она сама не курила, но любила запах. Говорила, что я родился с этим запахом. Что он — моя суть.

— Твоя мать была права.

— Она умерла. — Его голос стал жёстким. — Умерла, когда мне было четырнадцать. И с тех пор я не чувствую ничего. Кроме боли.

— Ты чувствуешь. — Я шагнула ещё ближе. Теперь нас разделяло всего полметра. — Ты просто боишься себе в этом признаться.

— Чего я боюсь?

— Любви. Счастья. Того, что кто-то узнает тебя настоящего — и не отвернётся.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах борются противоречия. А потом он поднял руку и коснулся моего лица. Легко, почти невесомо. Его пальцы скользнули по щеке, по скуле, остановились на подбородке.

— Ты сама не знаешь, во что ввязываешься, — прошептал он.

— Я знаю. Я видела тебя. Всего.

— И не испугалась?

— Нет.

Он наклонился и поцеловал меня.

Это не было похоже на тот первый поцелуй в коридоре — жадный, грубый, с привкусом железа. Этот был другим: медленным, осторожным, почти нежным. Он словно боялся, что я исчезну. Его руки легли на мою талию, притянули ближе. Я почувствовала тепло его тела, запах его кожи — холодный табак, кофе, и ещё что-то, что я не могла назвать. Что-то тёплое, живое, настоящее.

Я ответила на поцелуй. Мои пальцы запутались в его волосах, и он тихо застонал.

Это длилось, может, минуту, а может, вечность. А потом он отстранился.

— Нет, — сказал он хрипло. — Не так. Не за её спиной. Лера не заслужила этого.

— Лера… — Я выдохнула, пытаясь вернуть себе способность мыслить. — Ты прав. Не заслужила.

— Но и без тебя я не могу. — Он провёл большим пальцем по моей щеке. — Ты как наркотик, Яна. Я подсел с первой секунды. Твой запах — нагретая медь — он преследует меня.

— Нагретая медь? — Я вспомнила дневник. Ту запись, которую сделала после нашей случайной встречи. Он сказал мне это тогда, в коридоре. Я записала и перечитывала каждую ночь.

— Да. Ты пахнешь нагретой медью. Как старые монеты. Как что-то ценное. Я никогда не встречал такого запаха. И теперь не могу забыть.

Мы стояли друг против друга в полумраке кухни, и между нами была пропасть, которую мы не могли перейти. Лера. Дружба. Обязательства. Всё это держало нас по разные стороны.

— Что нам делать? — спросила я.

— Не знаю. — Он запустил руку в волосы, взъерошив их. — Я никогда не был в такой ситуации. Обычно я просто брал то, что хочу, и не думал о последствиях. Но с тобой я не могу так. Ты другая. Ты заслуживаешь лучшего, чем я.

— Может, мне решать, чего я заслуживаю?

— Может. — Он слабо улыбнулся. — Но сейчас ты заслуживаешь хотя бы честности. А честность в том, что я связан. Лера, её отец, мой отец, бизнес — всё это цепь, которую я не могу разорвать. По крайней мере, сейчас.

— Я не прошу тебя разрывать. Я просто хочу быть рядом.

— Рядом, — повторил он. — Это мучительно. Каждый раз, когда я вижу тебя, я хочу прикоснуться. Каждый раз, когда слышу твой голос, я хочу ответить не так, как отвечаю при Лере. Это сводит меня с ума.

— Меня тоже. Но лучше так, чем никак.

Он долго смотрел на меня. Потом взял мою руку и поднёс к губам. Поцеловал ладонь — легко, почти благоговейно.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет так. Мы не переступаем черту. Но мы рядом. Насколько это возможно.

— Насколько возможно, — повторила я.

И с этого момента началась наша пытка. Сладкая, мучительная, неизбежная.

4

После того разговора на кухне мы оба перестали притворяться. Не то чтобы мы стали открыто проявлять чувства при Лере — нет, мы были осторожны, как шпионы на вражеской территории. Но воздух между нами изменился. Он больше не был натянутым — он был заряженным. Как небо перед грозой.

Мы не касались друг друга. Не говорили лишних слов. Но каждый раз, когда мы оказывались в одной комнате, я чувствовала его взгляд. И он чувствовал мой. Это было похоже на безмолвный диалог, который никто, кроме нас, не слышал.

Я начала вести дневник более подробно. Записывала не только запахи, но и разговоры, взгляды, прикосновения. Это помогало не сойти с ума. Это помогало разложить хаос в голове по полочкам.

«Понедельник. Давид задержался на кухне, когда Лера вышла. Ничего не сказал, просто стоял и смотрел, как я пью чай. Потом взял мою чашку и сделал глоток. Из той же стороны, где были мои губы. Ничего не сказал. Поставил чашку и ушёл. Я не могла дышать».

«Среда. Лера устроила истерику из-за того, что Давид не хочет ехать с ней на выходные к её родителям. Он стоял и молчал. Потом посмотрел на меня — всего на секунду, — и я увидела в его глазах просьбу. Он хотел, чтобы я вмешалась. Я не вмешалась. Я вышла. Мне было стыдно».

«Четверг. Он вернулся с тренировки с разбитой губой. Лера уже спала. Я нашла его на кухне — он сидел в темноте. Села рядом. Он взял мою руку и прижал к своей груди. Я чувствовала его сердцебиение. Мы молчали. Наверное, час. А потом он встал и ушёл. Не сказал ни слова. Но мне было достаточно».

«Пятница. Лера уехала к родителям. Мы с Давидом смотрели кино. Он сел на другом конце дивана, но к середине фильма оказался рядом. Его рука лежала на спинке дивана, касаясь моих волос. Я не двигалась. Боялась спугнуть момент. Когда фильм закончился, он встал и сказал: „Спокойной ночи“. И ушёл. А я сидела и вдыхала его запах, который остался на диване».

Эти записи были моим спасением. Я перечитывала их по ночам, когда не могла уснуть, и они давали мне силы жить дальше. Ждать. Надеяться.

Однажды, в конце декабря, Давид нарушил молчание.

Лера уехала на весь день — у неё был какой-то предпраздничный шопинг с подругами. Я сидела в гостиной, рисовала эскиз для нового проекта. Давид вошёл и сел напротив. Я отложила карандаш.

— Что-то случилось?

— Нет. — Он покачал головой. — Просто хочу побыть рядом. Можно?