Эреба

Я вел много разговоров с разными людьми. Разных вер, разной морали. Но итог всегда один: каждый из них может делать зло, а потом – вечером, в спальне – тихо шептать молитву несуществующему, извиняться перед тем, кого никто не видел. Вместо того чтобы молиться звёздам, чёрным дырам, излучению, уравнениям, тому, что действительно есть.

Вы думаете, я безумен? Нет. Я читал Библию. Я знаю строки из Екклесиаста: «всё – суета, и ловля ветра». И да, я согласен – вся жизнь человека, его труды, его мысли – это пар. Но вместо того, чтобы от этого оттолкнуться и уйти в познание, вы цепляетесь за мораль, за страх, за схемы.

Я читал Коран. Там сказано: «Аллах сотворил всё – чтобы испытать вас». Но, если это испытание, то почему правила игры такие расплывчатые? Почему даже святые ошибаются, и каждая вера считает другую ложью?

Нет. Я не верю в наказующего отца на небе. Я верю в молчащий вакуум. В плотность вещества. В неумолимость гравитации. И если кому-то и стоит кланяться, то не вымышленному Творцу, а Эребе – чёрной дыре, которая всё равно когда-нибудь проглотит нас всех.

***

Сегодня на календаре 21 сентября. Я улетаю в космос, покидая планету Земля – навсегда. Моё направление – Эреба. Расстояние – 1 580 световых лет. Скорость ракеты – 0,85c, восемьдесят пять процентов от максимума, которого может достичь материя, не рассыпаясь в ничто. Значит, когда я доберусь до цели, на Земле пройдёт приблизительно 1 859 лет. Почти две тысячи лет. Две тысячи лет, в которые никто не услышит моего имени, если только оно не останется в каком-нибудь архиве между строкой о температуре запуска и отчётом о перегрузке на второй минуте полёта. Когда я достигну Эребы, Мария, Кайданов, доктор Вилен, инженер Мартов – все будут мертвы, и будут мертвы не только они. Мертвы будут их дети, внуки, правнуки, все поколения, которые могли бы вспомнить меня – исчезнут.

Иногда я думаю – что случится, если Вселенная однажды устанет расширяться и начнёт сжиматься? Да, знаю, теоретики твердят: этого не произойдёт раньше, чем через десятки миллиардов лет, если вообще произойдёт. Подумаешь, миллиард лет – для них это как завтрак отложить. А мне – мне невыносимо ждать даже минуты. Я хочу знать сейчас.

И, кажется, есть способ. Укороченный. Глупый, смертельный – но честный. Прыгнуть в чёрную дыру. Коллапс звезды – он же, по сути, то же самое, что финал всей Вселенной, только в масштабе. Миниатюрная апокалипсис-модель. Почему бы не использовать её, как зеркало?

Мне иногда чудится – если бы Вселенная сжималась, порядок, возможно, бы возрастал. Да, не хаос, а порядок. Как будто всё бы, наконец, собрало себя в кулак, все куски бы обратились в форму, в закон, в точку. Если это так – может быть, и в чёрной дыре тот же процесс? Может быть, всё, что кажется распадом, на самом деле возвращение к смыслу?

Я… я даже думал: что, если, упав туда, я смогу – хоть на секунду – обмануть время? Поймать его за хвост? Что, если память обгонит событие, и я вдруг заранее узнаю, где упадёт шарик на колесе рулетки? Не потому что я гений, нет. А потому что там, за гранью, время – другое. Термодинамическая стрела – она ведь может и повернуться вспять, если захотеть достаточно сильно… или если потеряться достаточно глубоко.

Но тут же понимаю: смеяться над этим – грешно. Потому что времени – там почти нет. Только гравитация. Безумная, хищная, в религиозном понятии как Бог в плохом настроении. Она растянет тело, вытянет меня в нить, как старую душу, выдернет сознание через каждую клетку, и всё – без шанса, без «назад». Даже если я увижу нечто – мне не удастся рассказать. Ни слова, ни взгляда, ни мысли. Потому что за горизонтом событий – молчание. Всё, что я там узнаю, останется там. А может, и не узнаю вовсе – потому что сам стану этим знанием или его полным отсутствием.

Помещение серое, без цвета, воздух тяжёлый, плотный, искусственный, в нём нет ни жизни, ни смысла. Я уже сижу в первом слое скафандра, это тонкая термосетка, по которой будет идти охлаждающая жидкость, стабилизирующая температуру в анабиозе, потому что при заморозке важно не просто замедлить процессы, важно, чтобы не возникли термошоки, чтобы ткани не лопались и мозг не отказал в момент пробуждения, хотя кто знает, пробуждение это вообще будет.

Кайданов стоит рядом, смотрит на меня с тем выражением лица, когда человек вроде, как и говорит по протоколу, и в то же время не может не думать о том, что ты всё-таки живой, хоть уже и не здесь. Он говорит, что через полтора часа начнётся предварительное охлаждение, сперва мягкое, потом с полным снижением температуры до минус двадцати, потом – стабилизация дыхания и фармакологическое торможение нейронной активности, препарат начнёт действовать ещё до того, как меня доставят в капсулу, но окончательное отключение наступит уже в момент запуска, в точке, где физиология становится балластом и тело перестаёт быть субъектом, становится просто телом, которое перемещается в пространстве по заранее рассчитанной траектории.

– Проснешься только у Эребы, – говорит он, – это важно, ты не должен видеть ничего между. У мозга есть предел, даже у твоего. Мы не знаем, что будет после. Мы не знаем даже, как тебя вытянет, на какой стадии ты осознаешь. Но ты должен понимать: система не даст тебе умереть слишком рано. Если ты умрёшь – то только по плану.

Он замолкает, достаёт из внутреннего кармана маленький плотный конверт, бумага сдавлена пальцами, на ней нет ни имени, ни печати, он просто протягивает её мне.

– Это тебе. Не знаю, что там передали. Просто… возьми.

Я беру. Не спрашиваю. Он не врёт, но мы оба знаем, от кого письмо, и оба делаем вид, что не догадываемся. Я не открываю, просто кладу в карман скафандра, туда, где потом будет вакуум.

– Слушай, – вдруг говорит он, и голос у него становится тихим, – знаешь, что меня всегда раздражало? Что все думают, будто ты об этом мечтал. Что ты всегда хотел исчезнуть. А мне кажется, ты просто один из тех, кто слишком точно понимает, как всё устроено, и поэтому не хочет участвовать. А если бы не Эреба, ты бы исчез по-другому.

Я не отвечаю. Он ждёт и говорит ещё:

– Ты не обязан быть этим. Не обязан быть единственным. Просто… если вдруг проснёшься – не забудь, что ты можешь не войти. Ты можешь остаться на орбите. Ты имеешь право. Даже если никто не даст тебе команды.

Кайданов спрашивает, не хочу ли я пересмотреть эмоциональную подготовку, говорит, что это последняя возможность, что таких миссий не было и никто не знает, что именно со мной случится, а если я захочу выйти, он скажет, что ракета всё равно полетит, система автономна, она не остановится, и я не нужен, я понимаю, что он не шантажирует, он просто говорит, как есть. Именно поэтому я лечу, потому что я действительно не нужен. Потому что система – важнее. Потому что процесс – завершён. Я смотрю на него и ничего не говорю, он кивает, уходит, за ним останется этот коридор, где всё уже решено и ждать осталось только техники. Они скоро зайдут, начнут надевать внешний слой скафандра, проверят разъёмы, замки, гермоуплотнения, запустят внутреннюю подкачку, подключат кислород, встроят сенсоры, и тогда уже будет поздно спрашивать, хочу ли я вернуться.

Они собираются в коридоре перед шлюзом. Неофициально, без формы. Маркушев, инженер по термосистемам, стоит с перекошенным лицом, будто вот-вот скажет что-то важное, но так и не скажет. Рядом доктор Вилен, он всё время трет пальцы, будто проверяет, не отслаивается ли кожа – старая привычка, нервная, осталась ещё с военных симуляторов. За ним Мартов, небритый, в комбинезоне, с чёрными кругами под глазами. Ещё один – Ярослав Лугин, системный инженер.

– Ты там попробуй зафиксировать, – говорит Мартов, – не общее поле, а вблизи. У самого горизонта. Если будет визуальный эффект – это может дать больше, чем вся теория за последние сто лет. Даже просто спектр, даже форма изгиба. Нам же до сих пор неизвестно, как выглядит тьма, если в неё смотреть изнутри.

– Видео уйдёт автоматически, – говорит Лугин. – Даже если телеметрия откажет, у нас стоит автономный код трансляции. Запись дублируется на орбитальной базе, в ЦУП, а дальше по отсроченной рассылке – один пакет каждые триста лет. Где-то через тысячу – он дойдёт до тех, кто тогда будет читать. Если будет кому.

– Будет, – спокойно говорит Маркушев. – Такие проекты становятся мемориальными. Их медиа поддерживают. Даже если никто уже не помнит, зачем всё это делалось – образ работает. Заголовок сам по себе важнее смысла. «Человек из прошлого прислал сигнал из чёрной дыры». Это будет нужно даже не учёным – публике.

Я киваю, просто в знак того, что слышал. Они знают, что я не буду ничего обсуждать. Они говорят, потому что это последняя возможность. Но никто не называет это прощанием. Никто не говорит «удачи», никто не говорит «передумай». Потому что это просто работа, мы все здесь что-то делаем.

Кайданов жмёт мне руку последним.

– Смотри, – говорит он, – если гипотетически ты переживёшь это и каким-то образом сможешь вернуться… не возвращайся. Ты не выдержишь. Две тысячи лет – это не срок, это культурный обрыв. Даже если база ещё будет – она будет не для тебя. Даже если язык останется – ты не узнаешь, что именно они теперь под ним понимают.

– Он и не вернётся, – тихо говорит Вилен. – Система не поддерживает реверс. Ракета летит в одну сторону. Это и есть смысл. Просто… нужно, чтобы это было озвучено.

– Вернуться невозможно, – говорит Кайданов. – Ни физически, ни ментально. Ты станешь чем-то другим. Даже если по какой-то причине ступишь обратно на Землю – ты не будешь тем, кто в неё улетал.