Не спрашивай Анну

Айлин

Не спрашивай Анну

ПРОЛОГ

Первым умер мужчина в белой рубашке.

Во всяком случае, именно так Анна запомнила тот день, хотя на самом деле мужчина не умер. До смерти ему оставалось ещё несколько минут, а потом рядом оказался врач, кто-то вовремя вызвал скорую, и жизнь, уже будто наклонившаяся к самому краю, почему-то отступила.

Анне было шесть лет.

Она сидела за праздничным столом, болтала ногами в белых колготках и старалась не задевать носками новых туфель длинную скатерть. Мама перед началом праздника уже дважды наклонялась к ней и предупреждала:

— Сиди здесь. Никуда не уходи, ничего не трогай. И, пожалуйста, Аня, сегодня хотя бы не говори людям свои странности.

Последнее, судя по маминому лицу, было самым важным.

Анна кивнула.

Она давно научилась кивать взрослым, когда понимала, что выполнять обещание, скорее всего, не получится.

В зале было жарко и тесно. Пахло запечённым мясом, сладким вином, женскими духами, горячим хлебом и цветами, уже начинавшими вянуть от духоты. Музыканты у дальней стены настраивали инструменты, родственники перекрикивали друг друга через стол, женщины поправляли волосы перед фотографиями, мужчины произносили длинные тосты, и кто-то смеялся так громко, что Анна каждый раз вздрагивала.

Ей нравилось наблюдать за людьми.

Лица были гораздо интереснее слов.

Люди вообще почему-то очень старались словами спрятать то, что их тело выдавало без всякого сопротивления.

Женщина в зелёном платье обнимала невесту, желала ей счастья и улыбалась так широко, что на фотографиях наверняка получилась прекрасно. Только ногти правой руки всё время впивались в ладонь.

Она завидовала.

Высокий мужчина возле двери разговаривал с отцом и раз в несколько секунд поправлял часы, хотя ремешок сидел нормально.

Ему хотелось уйти.

Пожилая женщина у окна внимательно кивала соседке, но взгляд её всё время возвращался к входной двери.

Она кого-то ждала.

Анна не считала свои наблюдения чем-то особенным. Ей, наоборот, было непонятно, почему остальные не замечают очевидного. Если человек говорит, что ему весело, но всё время смотрит на часы, значит, ему не весело. Если женщина улыбается и при этом до белых полос сжимает собственную руку, значит, ей больно или неприятно. Что здесь сложного?

А мужчина в белой рубашке умирал.

Анна заметила его примерно час назад.

Сначала ничего страшного не происходило. Он несколько раз провёл пальцами под воротником, словно бабочка стала тесной, потом на виске появилась капля пота. Через минуту — ещё одна. Он перестал смеяться вместе со всеми и теперь улыбался с небольшим опозданием: кто-нибудь говорил что-то смешное, люди вокруг уже начинали смеяться, а его улыбка появлялась только через несколько секунд, будто звук доходил до него из другой комнаты.

Анна перестала есть торт.

Мужчина поднял бокал.

Рука дрогнула.

Совсем немного.

Никто не заметил.

Анна заметила.

Она посмотрела на маму. Та танцевала в центре зала среди женщин, придерживая одной рукой подол платья. Папа стоял возле выхода и о чём-то говорил с родственником жениха.

Можно было позвать их.

Но мама рассердится.

Сегодня хотя бы не говори людям свои странности.

Анна снова перевела взгляд на мужчину.

Белая рубашка потемнела возле воротника. Лицо стало слишком красным. Левая рука почти не двигалась, а пальцы правой всё чаще касались груди. Он тяжело вдохнул и слегка наклонился вперёд.

И тогда Анна поняла, что сейчас произойдёт.

Это знание не пришло словами.

Так бывало и раньше: несколько разрозненных деталей вдруг складывались вместе, будто кто-то незаметно повернул последний кусочек картинки, и после этого невозможно было увидеть её иначе.

Мужчина встанет.

Сделает три шага.

Остановится.

Возьмётся за спинку стула.

А потом упадёт.

После этого люди начнут кричать.

Анна медленно слезла со стула.

Нельзя.

Она знала.

Мама велела сидеть здесь.

Но мужчина уже отставил бокал.

Анна сделала шаг.

Потом ещё один.

Музыка ударила особенно громко, несколько человек поднялись танцевать, и на мгновение мужчина исчез за их спинами. Анна протискивалась между взрослыми, чувствуя, как сердце колотится где-то возле самого горла.

Он появился снова.

Первый шаг.

Анна пошла быстрее.

Второй.

За столом неподалёку сидела полная женщина в сиреневом платье. Анна вспомнила, что мужчина несколько раз подходил именно к ней, наклонялся, что-то говорил и касался рукой её плеча.

Жена.

Третий шаг.

Мужчина остановился.

Анна побежала.

— Тётенька!

Женщина повернулась и машинально улыбнулась ребёнку:

— Что случилось, солнышко? Ты потерялась?

— Ваш муж сейчас упадёт.

Улыбка исчезла.

— Что?

— Ему плохо. Очень плохо. Позовите его.

Женщина посмотрела туда, куда показывала Анна.

Мужчина уже держался за спинку стула.

— Миша!

Он повернул голову на голос, попытался улыбнуться и начал медленно оседать на пол.

Музыка всё ещё играла.

Люди всё ещё танцевали.

Первые несколько секунд никто не понял, что произошло.

Кроме Анны.

И в эти секунды она уже знала продолжение.

Женщина в сиреневом платье закричит.

Из-за соседнего стола подбежит мужчина в сером костюме и скажет, что он врач.

Кто-то распахнёт окна.

Другой человек начнёт требовать воды, хотя врач крикнет, чтобы ему не мешали.

Мама найдёт Анну в толпе и так сильно сожмёт ей плечи, что вечером останутся красные следы.

А потом, уже дома, родители решат, что дочь уснула, сядут на кухне и станут говорить о ней шёпотом.

Мама заплачет.

Отец долго ничего не скажет.

А после произнесёт фразу, которую Анна запомнит навсегда:

— Я начинаю её бояться.

Всё случилось именно так.

Почти.

Анна ошиблась только в одной детали.

Мужчина в белой рубашке не умер.

Врач успел помочь, скорая приехала быстро, и позднее взрослые много раз повторяли, что ему невероятно повезло.

Анна тогда ещё не понимала, почему слово «повезло» звучит странно.

Если человек должен был умереть, но не умер, разве это просто везение?

Она не спросила.

В тот день ей вообще впервые стало казаться, что некоторые вопросы взрослые боятся сильнее ответов.

Пока мужчину уносили из зала, Анна стояла возле матери и смотрела вслед носилкам. Елена держала дочь за руку слишком крепко. Пальцы были холодными, хотя в помещении по-прежнему стояла жара.

— Ты откуда знала? — спросила она.

Анна подняла глаза.

Мама не злилась.

Лучше бы злилась.

— Ему было плохо.

— Это все увидели потом. Я спрашиваю — откуда ты знала раньше?

— Я смотрела.

— На что?

Анна собиралась перечислить: воротник, пот, руку, дыхание, улыбку с опозданием.

Это было правдой.

Только не всей.

Потому что ни пот, ни красное лицо, ни неподвижная рука не объясняли трёх шагов.

Она не могла знать, что он сделает именно три.

Не могла знать про стул.

И уж точно не могла заранее увидеть мужчину в сером костюме, который окажется врачом.

Анна молчала.

— Аня?

— Не знаю.

Елена посмотрела на неё ещё несколько секунд и вдруг отвела глаза.

Вот тогда Анна впервые увидела в лице матери то, чего раньше там никогда не было.

Страх.

Не за неё.

Перед ней.

Анна хотела сказать, что бояться нечего.

Но возле дальней стены поднялась старуха.

Она сидела почти в самом конце зала, там, куда Анна до этого не смотрела. На голове у женщины был чёрный платок, лицо казалось очень старым, иссушенным, почти неподвижным, и только глаза жили отдельно — тёмные, внимательные.

Анна была уверена, что никогда раньше её не видела.

Старуха смотрела прямо на неё.

Не на мужчину, которого уносили.

Не на врачей.

Не на плачущую женщину в сиреневом платье.

На Анну.

Потом подняла руку и перекрестилась.

Женщина, сидевшая рядом, наклонилась:

— Что?

Старуха не ответила.

— Что случилось?

Она продолжала смотреть на девочку.

— Началось.

Соседка нахмурилась.

— Что началось?

И тогда старуха сказала совсем тихо:

— Девочка слышит дорогу.

Анна этих слов не услышала.

Возможно, это было к лучшему.

Потому что если бы услышала, то стала бы спрашивать.

Что за дорога?

Куда она ведёт?

Почему её можно услышать?

Кто ещё слышал её раньше?

И, возможно, много лет спустя она не села бы в самолёт, летевший обратно на родину.

Не вошла бы в старый дом среди гор.

Не нашла бы крест.

Не узнала бы имя Мариам.

Не встретила бы Арама.

И никогда не выяснила бы, почему в их семье существовало старое правило, которое взрослые произносили редко, почти шёпотом, словно одного упоминания было достаточно, чтобы привлечь что-то нежелательное:

не спрашивать Анну о смерти.

ГЛАВА 1. ДОМ, КОТОРЫЙ ВСЁ СЛЫШАЛ

После той свадьбы Анна ещё долго не понимала, почему мама стала смотреть на неё иначе. Ничего страшного ведь не произошло: мужчина в белой рубашке остался жив, врач оказался рядом, помощь приехала быстро, а через несколько дней отец даже сказал за ужином, что Миша уже разговаривает и, если всё будет хорошо, скоро вернётся домой. Анна решила, что теперь взрослые должны радоваться — они обычно именно так и поступали, когда опасность миновала: облегчённо вздыхали, благодарили Бога и принимались рассказывать друг другу, насколько хуже всё могло закончиться.

Но мама не радовалась. По крайней мере, когда смотрела на дочь.

Елена стала чаще поправлять на Анне одежду, словно та внезапно разучилась одеваться аккуратно, резко одёргивала её, если девочка слишком долго разглядывала незнакомого человека, и почти каждый раз спрашивала с одной и той же тревогой:

— Ты чего так смотришь?

Анна пожимала плечами. Объяснить было трудно. Люди казались ей похожими на книги, которые зачем-то оставили раскрытыми посреди комнаты и при этом очень надеялись, что никто не станет читать. Они рассказывали о себе руками, походкой, тем, как ставили чашку на стол или отводили глаза в самый неподходящий момент. Иногда достаточно было услышать несколько слов и немного посмотреть, чтобы понять значительно больше, чем человек собирался сказать. Анна не считала это чем-то необычным; странным ей казалось другое — почему остальные не замечают того, что лежит прямо перед ними.

Наверное, поэтому она особенно любила бабушку. Сирануш никогда не спрашивала: «Почему ты так смотришь?» Она вообще редко задавала вопросы, ответ на которые уже знала.

Бабушкин дом стоял немного выше остальных, там, где улица начинала подниматься к склону и сужалась так, что две машины едва могли разъехаться. Старый дом был сложен из потемневшего камня; над двором тянулся виноград, деревянная веранда скрипела под шагами, а тяжёлая калитка зимой разбухала от сырости и открывалась только после сильного толчка плечом. Анна любила этот дом больше родительской квартиры. Здесь всё имело своё место, а почти у каждой вещи была история.

Медный кувшин возле печи принадлежал ещё прабабушке. Большое блюдо с синими цветами дедушка привёз из какой-то поездки задолго до рождения Анны. На стенах висели фотографии людей, которых уже не было, но Сирануш говорила о них так, словно они просто уехали и однажды непременно вернутся. Даже старый орех во дворе имел собственную историю.

— Его посадил мой отец, когда родился мой брат, — рассказывала бабушка, хотя Анна слышала это, наверное, раз двадцать.

— Который умер?

Сирануш всякий раз делала короткую паузу.

— Который не вернулся.

— Откуда?

— Издалека.

Анна уже знала: если бабушка отвечала так, спрашивать дальше не следовало. Взрослые вообще любили заменять одни слова другими. «Не вернулся» иногда означало «умер». «Уехал» могло значить «бросил семью». «Заболел» — «скоро умрёт». А фраза «всё хорошо» почти никогда не означала, что всё действительно хорошо.

У Сирануш было ещё одно выражение, смысл которого Анна никак не могла понять. Когда случалось что-нибудь неприятное — разбивалась тарелка, неожиданно приходило плохое известие, во дворе начинали выть собаки или кто-нибудь рассказывал о смерти знакомого, — бабушка иногда тихо произносила:

— Дом услышал.

Однажды Анна не выдержала:

— А чем он слышит?

Сирануш засмеялась и погладила её по голове.

— Стенами.

— Стены не слышат.

— Ты уверена?

— Да.

— Тогда почему в одном доме хочется говорить тихо, а в другом можно кричать?

Анна задумалась, а бабушка улыбнулась и вернулась к своим делам. Она умела заканчивать разговор так, что вопрос оставался жить в голове внучки ещё несколько дней.

В тот вечер они готовили гату. За открытым окном медленно сгущались сумерки, во дворе пахло пылью, нагретым камнем и виноградными листьями, а кухня была наполнена жаром духовки, мукой и сладким запахом ванили. Сирануш раскатывала тесто, Анна сидела напротив и осторожно собирала пальцем просыпавшуюся муку.

— Не ешь сырое тесто.

Анна тут же убрала руку.

— Я не ем.

— Конечно.

— Я только пробую.

— Это называется «есть».

Они улыбнулись друг другу. В такие минуты Сирануш становилась совсем другой — не той строгой женщиной, которая встречала гостей с прямой спиной, покрывала голову перед молитвой и одним взглядом могла заставить замолчать нескольких взрослых мужчин, а просто бабушкой, пахнущей мукой, мылом и чем-то травяным, знакомым Анне с самого раннего детства.

— Бабушка?

— М-м?

— А ты знала, что тот дядя упадёт?

Руки Сирануш остановились всего на мгновение. Если бы Анна смотрела в окно, она бы не заметила. Но Анна почти всегда смотрела на людей.

— Какой дядя?

— На свадьбе.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Анна подняла глаза.

— Ты врёшь.

— Анна.

— Ты всегда сначала думаешь, когда не знаешь. А сейчас не думала.

Сирануш медленно положила нож, вытерла руки о передник и села напротив внучки.

— Нельзя говорить взрослому человеку, что он врёт.

— Почему?

— Потому что это невежливо.

— Даже если он врёт?

В глазах бабушки мелькнула улыбка.

— Особенно если он врёт.

Анна нахмурилась. Правило казалось совершенно бессмысленным.

Сирануш потянулась через стол и стёрла с её щеки муку.

— Лучше скажи, почему ты подошла к той женщине.

— Потому что её мужу было плохо.

— Откуда ты знала?

— Видела.

— Что именно?

Анна перечислила всё, что запомнила: пот, странную руку, частое дыхание, запоздалую улыбку. Бабушка слушала внимательно, не перебивая, а потом спросила:

— И всё?

Анна хотела ответить «да». Это было бы проще. Всё перечисленное действительно существовало, и, возможно, именно поэтому взрослые так охотно приняли бы такое объяснение. Но оно не объясняло главного.

Она знала про три шага. Знала, что мужчина остановится возле стула и возьмётся за спинку. Знала, что после этого упадёт. Этого увидеть заранее она не могла.

— Не всё, — призналась Анна.

Лицо Сирануш изменилось едва заметно, но девочка увидела.

— Что ещё?

— Я знала, куда он пойдёт.

На кухне стало очень тихо. Где-то во дворе хлопнула дверь, проехала машина, с соседней улицы донёсся детский смех, однако всё это словно осталось за толстыми каменными стенами.

— Что значит «знала»?

— Просто знала.

— Ты видела это раньше? Тебе приснилось? Кто-нибудь сказал?

Анна начала раздражаться.

— Никто. Я же говорю: просто знала.

Сирануш поднялась так неожиданно, что стул с неприятным звуком проехал по полу. Она подошла к окну, закрыла створки и задёрнула занавеску.

— Зачем? Жарко же.

Бабушка не ответила. Вышла из кухни и вернулась через несколько минут, держа в руках небольшой свёрток из старой ткани.

Анна сразу его узнала. Он хранился в нижнем ящике комода в бабушкиной спальне. Однажды она видела, как Сирануш доставала его, думая, что внучка играет во дворе. Тогда внутри что-то блеснуло, но стоило Анне сделать шаг ближе, как бабушка услышала её и резко закрыла ящик.

Теперь Сирануш сама положила свёрток на стол и осторожно развернула ткань.

Внутри лежал крест.

Небольшой, чуть длиннее детской ладони, почти чёрный, с потёртыми краями и едва различимым узором. Анна потянулась к нему, но бабушкина ладонь мгновенно накрыла дерево.

— Не трогай.

Анна замерла. Сирануш никогда прежде не говорила с ней таким голосом.

— Почему?

— Пока не надо.

— Он плохой?

Бабушка посмотрела на крест.

— Вещи не бывают плохими.

— А люди?

Сирануш подняла глаза.

— Бывают.

— Чей он?

Пауза была совсем короткой, но Анна уже умела замечать такие паузы.

— Наш.

— Мамин?

— Нет.

— Твой?

— Нет.

— Тогда чей?

Сирануш медленно завернула крест обратно.

— Женщин нашей семьи.

— Всех?

— Не всех.

— А каких?

Бабушка поднялась, давая понять, что разговор окончен, но Анна всё-таки спросила:

— Моих?

Сирануш остановилась возле двери. На несколько секунд ей словно стало трудно дышать. Когда она обернулась, в её лице было столько печали, что Анне впервые пришло в голову: бабушка не просто знает ответ. Она боится его.

— Я очень надеялась, — тихо сказала Сирануш, — что нет.

Вечером Анну забрал отец. Мама не приехала: сказала, что у неё много дел, хотя Анна подозревала, что она всё ещё сердится после свадьбы. По дороге Николай купил дочери мороженое и, вопреки собственным правилам, разрешил есть его в машине. Анна старалась ловить тающие капли прежде, чем они упадут на платье, но думала только о кресте.

— Пап?

— Что?

— У бабушки есть крест.

— У бабушки много крестов.

— Этот старый. Маленький и тёмный.

Николай посмотрел на неё, и машина едва заметно вильнула. Всего на несколько сантиметров, но Анна заметила.

— Какой крест?

Она описала.

Отец снова посмотрел на дорогу.

— Не трогай бабушкины вещи.

— Я не трогала. Она сама показала. Сказала, что он принадлежит женщинам нашей семьи.

Николай молчал.

— Пап, ты тоже знаешь?

— О чём?

— О кресте.

— Нет.

Он соврал. Это было понятно сразу, но Анна вспомнила бабушкино правило и не стала говорить взрослому человеку, что он врёт. Вместо этого отвернулась к окну и принялась смотреть, как за стеклом проплывают знакомые дома, деревья, остановки и редкие прохожие.

Тогда она и заметила серый автомобиль.

Старый, ничем не примечательный. Сначала Анна решила, что он просто едет той же дорогой, но отец свернул один раз — машина свернула следом. Потом второй, и через несколько секунд серый автомобиль снова появился позади.

— Пап.

— М-м?

— За нами едут.

Николай посмотрел в зеркало. Его лицо изменилось настолько быстро, что другой человек, возможно, ничего бы не заметил. Анне хватило.

Отец знал эту машину.

— Никто за нами не едет, — сказал он и прибавил скорость.

Анна больше не спрашивала. Она сидела, прижав липкие от мороженого пальцы к ладони, и смотрела в боковое зеркало. Серый автомобиль не отставал, а когда они подъехали к дому, остановился далеко, почти в конце улицы.

Николай вышел первым, оглянулся, потом открыл дочери дверь и неожиданно крепко взял её за руку.

— Идём.

— Пап, мне больно.

Он сразу ослабил пальцы.

— Прости.

Они быстро вошли в подъезд. Анна успела обернуться только один раз. Возле серой машины стоял мужчина. Расстояние было слишком большим, чтобы рассмотреть лицо, но он не курил, не смотрел на окна домов и не собирался переходить дорогу. Он просто стоял возле автомобиля, повернувшись в их сторону.

Анна не могла доказать, что мужчина смотрит именно на неё.

Но почему-то была в этом уверена.

В ту ночь ей впервые приснился бабушкин дом пустым. Калитка была распахнута, виноград над двором почернел, а старый орех срубили почти у самой земли. Анна ходила по комнатам и звала Сирануш, но голос будто вяз в тишине и ниоткуда не приходил ответ.

Потом из спальни донёсся звук — тихий, металлический, словно что-то качнулось и ударилось о дерево.

Анна вошла.

Над бабушкиной кроватью висел старый крест. Тот самый, который Сирануш не позволила ей коснуться. Только теперь тёмное дерево было испачкано кровью.

Анна хотела позвать бабушку, но её голос раздался совсем рядом:

— Не спрашивай, если не готова услышать ответ.

Анна проснулась.

За окном ещё было темно. В квартире стояла тишина, родители спали, и только старые часы в коридоре равнодушно отсчитывали секунды. Девочка лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию и постепенно убеждая себя, что это был всего лишь сон.

И тогда поняла, что именно её разбудило.

Кто-то трижды постучал в окно.

Их квартира находилась на четвёртом этаже.

ГЛАВА 2. ТРИ СТУКА

Анна долго лежала, не решаясь пошевелиться. Комната оставалась почти такой же, какой она была вечером: платье висело на спинке стула, школьные книжки лежали неровной стопкой на столе, возле кровати темнели аккуратно поставленные туфли. Только слабый уличный свет, проникавший из-за неплотно задёрнутых штор, делал знакомые вещи чужими, словно ночью комната принадлежала кому-то другому, а Анне позволили ненадолго остаться в ней до утра.

Она смотрела на окно. Ветер едва шевелил ветви дерева во дворе, где-то далеко проехала машина, затем снова стало тихо. Наверное, ей приснилось.

Анна почти убедила себя в этом, когда стук повторился.

Три раза.

Тук.

Тук.

Тук.

Теперь она села. Первым желанием было позвать маму, но Анна почему-то не стала. Тогда пришлось бы рассказывать про сон, крест, бабушкины слова и мужчину возле серого автомобиля, а мама наверняка сказала бы, что всё это глупости и девочка слишком много читает.

Она спустила ноги с кровати. Пол оказался холодным. До окна было всего несколько шагов, но сейчас комната казалась непривычно большой. Анна подошла к подоконнику, осторожно отодвинула край шторы и посмотрела вниз.

Во дворе никого не было. Фонарь возле подъезда освещал пустую скамейку, песочницу и несколько припаркованных машин. Серого автомобиля среди них не оказалось.

Анна уже хотела вернуться в кровать, когда заметила на стекле маленькое тёмное пятно. Приблизила лицо и увидела снаружи прилипший лист — обычный виноградный, немного смятый и мокрый, будто его только что сорвали после дождя.

Только дождя не было уже несколько дней.

И виноград возле их дома не рос.

Утром лист исчез. Анна долго его искала: осмотрела стекло и подоконник, потом открыла окно и высунулась наружу настолько далеко, что вошедшая мать испуганно вскрикнула.

— Анна!

Елена подлетела к ней, схватила за плечи и оттащила от окна.

— Ты что делаешь?!

— Смотрю.

— Я вижу, что смотришь! Ты понимаешь, какой этаж?!

— Четвёртый.

— Не умничай.

Анна нахмурилась. Она всего лишь ответила на вопрос и никак не могла понять, почему взрослые так часто задают вопросы, на которые не хотят получать ответы.

Мать закрыла окно и проверила ручку.

— Больше никогда так не делай.

— Хорошо.

Елена ещё несколько секунд смотрела на дочь, будто решала, можно ли ей верить, потом вздохнула и поправила выбившуюся прядь волос. Анна считала маму очень красивой, хотя почему-то стеснялась говорить ей об этом. У Елены были светлые волосы, тонкие черты и серые глаза, менявшиеся вместе с настроением: когда она смеялась, они становились почти голубыми, а когда сердилась — холодными, как вода поздней осенью.

Сегодня они были серыми.

— Одевайся. Опоздаем.

— Мам.

— Что?

— Ночью кто-то стучал в окно.

Рука Елены, уже потянувшаяся к двери, остановилась.

— Куда?

— Сюда.

— Тебе приснилось.

— Я проснулась.

— Значит, ветка.

— Здесь нет веток.

Елена посмотрела на окно.

— Птица.

— Ночью?

— Анна, я не знаю. Может быть, птица. Может быть, что-то принесло ветром.

— Там был виноградный лист.

Теперь мать повернулась к ней полностью.

— Какой лист?

— Виноградный.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, и Анна снова увидела то выражение, которое накануне появилось у отца после слов о кресте. Не удивление. Узнавание.