Колода

— Антон — между слоями. Он не часть картины. Он — то, что осталось от того, кто пытался её переписать. — Лера откинулась на спинку стула. — Он как заноза. Карта пытается его вытолкнуть, но не может. Слишком глубоко засел.

Кирилл смотрел на листы. На схемы. На рисунки. Потом — на Леру.

— Вы понимаете, что он написал?

— Не всё. — Лера честно покачала головой. — Но достаточно. Он описал, как входил. Какой раствор использовал. Как рисовал поверх. Если я смогу повторить его метод — не просто войти, а войти в слой — я смогу добраться до него.

— Сколько времени это займёт?

Лера посмотрела на окно. Свет — серый, тусклый, но всё-таки свет. День. До заката далеко.

— День, — сказала она. — Может, два. Мне нужно подготовить раствор. Настроить якорь. Изучить слои. Я не пойду вслепую.

Кирилл кивнул. Он не спорил. Не торопил. Просто сидел. Смотрел на неё. Ждал. Лера встала. Подошла к стеллажу. Начала перебирать баночки. Лаванда. Мирра. Даммарова смола. Пчелиный воск. Что-то ещё. Что-то, что дед называл «солью». Она не знала, что это на самом деле. Но знала, что без неё раствор не работает. Она работала молча. Кирилл сидел рядом. Иногда вставал, чтобы подбросить дров. Иногда смотрел в окно. Иногда — на неё. Лера чувствовала его взгляд. Не тяжёлый. Просто внимательный. Как будто он запоминал. Каждое движение. Каждый жест. На случай, если ей придётся объяснять.К полудню раствор был готов. Лера налила его в маленькую стеклянную бутылочку. Заткнула пробкой. Поставила на стол. Рядом — кисть. Тонкую, беличью. И нож. Маленький, острый, с костяной ручкой.

— Что это? — спросил Кирилл.

— Нож. — Лера взяла его, повертела в пальцах. — Иногда, чтобы войти в слой, нужно его разрезать. Краска — как кожа. Если провести правильно — откроется.

— Больно?

— Карте? — Лера усмехнулась. — Не знаю. Мне никто не жаловался.

Она села. Взяла лист бумаги. Начала рисовать. Не схему. Не карту. Другое. План. Слои. Уровни. Она рисовала собор — в разрезе. Как анатомический атлас. Каждый слой — отдельный мир. Вода. Свет. Тьма. Она. Он. Кирилл смотрел. Молчал. Потом сказал:

— Вы не боитесь?

Лера отложила карандаш. Посмотрела на него.

— Боюсь, — сказала она. — Каждый раз. Перед каждым погружением. Но страх — это не то, что останавливает. Это то, что заставляет быть осторожной.

— А что останавливает?

Лера задумалась. Долго. Потом ответила:

— Ничего. Пока есть тот, кого можно спасти.

Кирилл опустил глаза. Плечи дёрнулись. Он не заплакал. Но Лера видела: он был близко.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что?

— За то, что не соврали. Не сказали, что всё будет хорошо.

Лера кивнула. Она не умела врать. Никогда не умела. Дед говорил: «Если не можешь сказать правду — молчи. Но не ври. Карты чувствуют ложь». Она снова взяла карандаш. Продолжила рисовать. До вечера они почти не разговаривали. Кирилл сидел у окна. Смотрел на улицу. Иногда что-то говорил — тихо, будто сам с собой. Лера не вслушивалась. Работала. Когда стемнело, она зажгла лампу. Масляную, старую, с зелёным абажуром. Свет был тёплым, жёлтым, как в окнах Затонувшего Собора. Лера вздрогнула, когда заметила это. Но не стала менять. В десять вечера она отложила карандаш. Посмотрела на своё творение. Схема была готова. Слои. Уровни. Точки входа. Точки выхода. Она не была уверена, что всё правильно. Но она была уверена, что готова.

— Завтра, — сказала она. — Утром. Как только рассветёт.

Кирилл встал. Подошёл к ней. Посмотрел на схему. Потом на неё.

— Я пойду с вами?

Лера кивнула.

— Пойдёте. Но на этот раз — глубже. Я дам вам другой якорь. Не нить. Что-то, что держит крепче.

— Что?

Лера взяла со стола нож. Маленький, острый, с костяной ручкой. Протянула ему.

— Кровь, — сказала она. — Ваша. И моя. Смешаем. Нарисуем круг. Это свяжет нас. Крепче, чем нить. Если один упадёт — второй почувствует. Если один застрянет — второй вытащит.

Кирилл смотрел на нож. Потом на неё.

— Вы уверены?

— Нет, — сказала Лера честно. — Но это лучшее, что у меня есть.

Она взяла нож. Провела по пальцу. Быстро, почти не больно. Кровь выступила — тёмная, густая, как краска. Лера капнула на лист бумаги. Протянула нож Кириллу. Он колебался. Секунду. Потом взял. Провёл по пальцу. Кровь выступила. Он капнул рядом с её каплей. Лера смешала. Пальцем. Нарисовала круг. Внутри — две точки. Соединила линией.

— Всё, — сказала она. — Теперь мы связаны.

Кирилл посмотрел на палец. На кровь. На неё.

— Что теперь?

— Теперь спать. — Лера встала. — Завтра будет тяжёлый день.

Она постелила ему на кушетке. Сама легла на кровать — узкую, старую, с пружинами, которые скрипели при каждом движении. За окном снова начался дождь. Тихий, шелестящий. Лера слушала его. Долго. Потом закрыла глаза. Она не знала, что будет завтра. Но она знала, что не отступит.

Глава 4

Второе погружение

Утро пришло серое, тихое, без дождя. Лера проснулась первой — привычка, выработанная годами: вставать до того, как мир начнёт шевелиться. Она лежала минуту, глядя в потолок, на трещины, которые знала наизусть, и слушала. Печь потрескивала. За окном кричали вороны. Кирилл дышал ровно, глубоко — спал.

Лера встала. Не стала его будить. Пусть поспит ещё. День будет длинным. Она подошла к столу. Схема, нарисованная вчера, лежала сверху. Она провела пальцем по линиям. Слои. Уровни. Точки входа. Всё, что она знала. Всё, что успела понять. Рядом — лист с кровью. Тёмное пятно, круг, две точки. Связь. Лера коснулась его. Бумага была холодной. Ночью она всегда становится холодной. Но это был другой холод. Не бумажный. Живой.

Она убрала лист в карман. Потом занялась раствором. Новым. Тем, который описала в записях Антона. Тот же состав — лаванда, мирра, смола, — но добавлено ещё одно. То, что Антон называл «солью». Лера так и не поняла, что это было. Но у неё оставалось немного — в маленькой стеклянной баночке, которую дед хранил отдельно от всего остального, завёрнутой в тряпицу. Он говорил: «Это на крайний случай. Когда всё остальное не работает». Лера взяла щепотку. Добавила в раствор. Размешала. Жидкость помутнела, потом снова стала прозрачной. Запах изменился. Теперь пахло не лавандой, а чем-то другим. Чем-то древним. Как земля после дождя. Как камень, который долго лежал на солнце. Она перелила раствор в бутылочку. Заткнула пробкой. Поставила на стол. Рядом — кисть. И нож. Тот самый. С костяной ручкой.

Кирилл зашевелился. Лера услышала, как скрипнула кушетка. Потом шаги. Он вышел из-за ширмы — помятый, сонный, но глаза уже ясные.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе. — Лера кивнула на чайник. — Чай на плите. Налейте себе.

Он налил. Сел. Обхватил кружку. Смотрел, как Лера заканчивает приготовления.

— Сегодня? — спросил он.

— Сегодня. — Лера взяла карту. Положила на стол. — Но сначала — поговорим.

Кирилл поднял бровь.

— О чём?

— О том, что будет. — Лера села напротив. — Я не знаю, что мы найдём там. Вчера мы видели поверхность. Скамьи. Фигуры. Антона. Но это — только первый слой. Дальше — глубже. Там всё иначе.

— Иначе — как?

— Слои — это не места. Это состояния. — Лера помолчала, подбирая слова. — Первый слой — вода. Там собор. Там фигуры. Там Антон. Второй слой — свет. Третий — тьма. Четвёртый — что-то ещё. Я не знаю точно. Антон не всё описал.

— А как же «она»? Элеонора?

— Она — глубже. На двенадцатом слое. — Лера постучала пальцем по схеме. — Но чтобы добраться до неё, нужно пройти все остальные. И на каждом слое — свои правила. Свои опасности.

Кирилл смотрел на схему. Потом на неё.

— Вы сказали, что мы войдём глубже. Насколько?

— На второй слой. Может, на третий. — Лера честно покачала головой. — Не дальше. Если пойдём глубже — не выберемся. Не хватит сил.

— А Антон?

— Антон — между слоями. — Лера провела линию между двумя кругами. — Он как заноза. Сидит в переходе. Если мы дойдём до второго слоя — сможем его вытащить. Позвать. Ухватить.

Кирилл кивнул. Он понял. Не всё — но достаточно.

— Что я должен делать?

— Держать нож. — Лера взяла нож, протянула ему. — И нить. И меня. Если почувствуете, что я ухожу слишком глубоко — тяните. Не спрашивайте. Просто тяните.

— А если вы будете сопротивляться?

Лера помолчала.

— Тогда тяните сильнее.

Кирилл сжал нож. Костяная ручка была гладкой, отполированной. Тёплой — от его ладони.

— Готовы? — спросила Лера.

— Готов.

Лера встала. Взяла кисть. Окунула в новый раствор. Провела по краю карты. Краски мерцали дольше, чем в прошлый раз. Глубже. Лера чувствовала, как карта тянет — не мягко, как вчера, а настойчиво. Как будто ждала.

Она положила ладонь на «Затонувший Собор». Вторую руку — на плечо Кирилла.

— Помните, — сказала она. — Не смотреть в глаза. Не отпускать нож. И что бы я ни говорила — не верьте, если это будет не я.

Кирилл кивнул.

Мир начал таять.

Холод. Знакомый. Глубинный.

Лера открыла глаза. Вода — по колено. Чёрная, плотная. Стены собора — вокруг. Всё как вчера. Но что-то было иначе. Тише. Пустее.

Кирилл стоял рядом. Нож в руке. Глаза открыты. Дышал ровно. Хорошо.

— Где все? — спросил он.

Лера осмотрелась. Вчера здесь были тени. Рыбы. Фигуры. Сегодня — ничего. Только вода. Только стены. Только тишина.

— Не знаю, — сказала она. — Но это плохо.

— Почему?

— Потому что если их нет — значит, они где-то ещё. — Лера сделала шаг. Вода не двигалась. — Идём. К собору. Внутрь.

Они шли медленно. Вода не поднималась, как вчера. Оставалась по колено. Но что-то изменилось. Стены собора были ближе. Темнее. Лера видела фрески — те же самые, с стёртыми лицами. Но теперь они казались больше. Как будто приблизились.

— Не смотрите на них, — сказала Лера.

— Не смотрю.

Они вошли внутрь. Двери были открыты. Вчера — темнота. Сегодня — свет. Тусклый, серый, как сквозь мутное стекло. Он шёл откуда-то сверху. С купола. Скамьи были пусты. Все до одной. Никаких фигур. Никаких людей. Только голые доски, покрытые пылью.

— Антон! — позвал Кирилл.

Голос прозвучал громко, неожиданно. Эхо вернулось — чистое, без искажений.

— Тише, — сказала Лера. — Не зовите. Пока не надо.

— Почему?

— Потому что мы не одни.

Она чувствовала. Что-то было здесь. Не в соборе. Под ним. В глубине. Оно смотрело. Ждало. Лера подошла к алтарю. Вчера здесь сидел Антон. Сегодня — пусто. Только пол. И на полу — рисунок. Тот самый портрет. Женщина. Без рта. Но теперь он был больше. Не на полу — на стене. Огромный. От пола до потолка. Лера смотрела на него и чувствовала, как что-то тянет. Изнутри. Как будто портрет хотел её впустить.

— Не смотрите на неё, — сказала Лера. — Кирилл. Не смотрите.

Он отвернулся. Побледнел. Но не посмотрел.

— Где Антон?

— Ниже. — Лера подошла к алтарю. За ним — лестница. Вниз. В темноту. — Там. Второй слой.

— Вы уверены?

— Нет. Но другого пути нет.

Она ступила на первую ступень. Камень был холодным. Гладким. Как лёд. Вторая ступень. Третья. Кирилл — за ней. Нож в руке. Крепко. Спуск был долгим. Темнота сгущалась. Лера не видела ничего, кроме ступеней под ногами. Но она чувствовала: стены здесь другие. Не камень. Что-то мягкое. Как ткань. Как краска, которая ещё не высохла.

— Кирилл, — сказала она. — Ваша рука.

Он протянул руку. Лера взяла. Ладонь была холодной. Но не ледяной. Живой.

— Держитесь.

Они спускались. Долго. Может, час. Может, больше. Время здесь текло иначе. Лера сбилась со счёта ступеней. Потом — свет. Внизу. Тусклый. Жёлтый. Как в окнах собора. Они вышли в зал. Огромный. Круглый. Стены — из света. Не из камня. Из света. Мягкого, тёплого. Лера зажмурилась. Потом открыла глаза. В центре зала — фигура. Человек. Сидел на полу. Сгорбившись. Что-то рисовал. Перед ним — холст. Нет, не холст. Воздух. Он рисовал в воздухе. И линии оставались. Висели. Как паутина.

— Антон, — выдохнул Кирилл.

Лера схватила его за руку. Крепко.

— Помните правило. Не смотрите в глаза. Говорите. Но не смотрите.

Кирилл кивнул. Шагнул вперёд.

— Антон. Это я. Кирилл.

Человек поднял голову. Лицо — то же. Молодое. Худое. Глаза — синие. Но не пустые. Другие. Живые. Испуганные.

— Кирилл? — сказал он. — Ты… ты здесь?

— Здесь. — Кирилл опустился на колени рядом. — Я здесь. Я пришёл за тобой.

Антон посмотрел на него. Потом на Леру. Потом снова на брата.

— Я не могу уйти, — сказал он. — Я должен закончить.

— Что закончить?

— Её. — Антон показал на воздух. На линии. — Она почти готова. Ещё немного. И она выйдет.

Лера подошла ближе. Посмотрела на линии. Это был портрет. Женщина. Всё та же. Без рта. Но теперь он был не на полу. Не на стене. Он был здесь. В воздухе. В слое света.

— Антон, — сказала Лера. — Вы знаете, кто я?

Он посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул.

— Вы — та, кто пришла после меня. — Он улыбнулся. Слабо. — Я знал, что вы придёте. Я оставил карту. Оставил записи. Я знал.

— Почему вы это сделали? — спросила Лера. — Зачем вы позволили ей войти?

Антон посмотрел на брата. На Леру. На свои руки. На кисть. На линии в воздухе.

— Потому что она была живая, — сказал он тихо. — Я видел её. В первый раз. Когда вошёл в карту. Она смотрела на меня. Она плакала. Она просила. Я не мог отказать.

— Это не она, — сказала Лера. — Это голод. Он притворяется. Он всегда притворяется.

— Я знаю, — сказал Антон. — Теперь знаю. Но тогда… тогда я не знал. Я думал, что спасаю её. А оказалось — я её кормлю. Слой за слоем. Собой.

Кирилл сжал его плечо.

— Антон, идём. Пожалуйста. Мы вытащим тебя.

— Не могу. — Антон покачал головой. — Я связан. Я — часть её. Если я уйду — она умрёт. А если она умрёт — умрут все. Все, кого она держит. Все слои. Вся карта.

Лера замерла. Она не думала об этом. Ни разу. Она думала о спасении. О вытаскивании. Но не о том, что будет, если вытащить.

— Сколько их? — спросила она.

Антон посмотрел на неё. Потом — вверх. На свет. На стены.

— Много, — сказал он. — Больше, чем вы можете представить. Они все здесь. В слоях. Они спят. Но если она умрёт — они проснутся. И тогда…

Он не договорил. Лера поняла.

— Тогда они выйдут, — сказала она.

Антон кивнул.

Кирилл смотрел на брата. На его лицо. На руки. На линии в воздухе.

— Что нам делать? — спросил он.

Антон посмотрел на Леру. Долго. Потом сказал:

— Есть выход. Один. Но он опасен.

— Какой?

— Не вытаскивать меня. — Антон сглотнул. — А закончить. То, что я начал. Дорисовать её. Но не так, как она хочет.

Лера нахмурилась.

— Что вы имеете в виду?

— Она хочет рот. Чтобы говорить. Чтобы звать. — Антон посмотрел на линии. — Но если дорисовать её без рта — навсегда — она не сможет. Она останется здесь. Запертой. И все, кого она держит, — тоже. Они не выйдут. Но и не умрут.

— Это… — Лера замолчала. — Это не спасение. Это тюрьма.

— Да, — сказал Антон. — Но это лучше, чем то, что может быть. Если она выйдет — она заберёт всех. Весь город. Может, больше.

Лера смотрела на него. На его глаза. Живые. Настоящие. Он не был сумасшедшим. Он был тем, кто видел слишком много.

— Вы согласны? — спросил Антон. — Остаться здесь? Со мной? Закончить?

Лера посмотрела на Кирилла. Он смотрел на брата. На его лицо. На руки. На линии.

— Кирилл, — сказала Лера тихо. — Это ваш выбор. Не мой.

Кирилл молчал. Долго. Потом посмотрел на Антона.

— Ты хочешь остаться?

— Я должен, — сказал Антон. — Я начал. Я закончу.

— А если я не хочу тебя здесь оставлять?

— Тогда она выйдет. И заберёт тебя. И Леру. И всех.

Кирилл закрыл глаза. Слёзы. Он не вытирал их.

— Хорошо, — сказал он. — Я помогу.

Лера посмотрела на них. На двух братьев. На линии в воздухе. На портрет без рта. Она знала, что это неправильно. Что это не спасение. Но она также знала, что Антон прав. Иногда лучше тюрьма, чем голод.

— Хорошо, — сказала она. — Я помогу.

Она взяла кисть. Окунула в раствор. Подошла к линиям. К портрету. К женщине без рта.

— Что нужно делать?

— Закрасить, — сказал Антон. — Не рисовать. Закрашивать. Слой за слоем. Пока она не исчезнет.

Лера кивнула. Подняла кисть. Портрет смотрел на неё. Женщина. Красивая. Печальная. Без рта. Лера провела кистью по линиям. Краска легла сверху. Портрет дрогнул. Женщина посмотрела на неё. Прямо. В глаза. Лера отвела взгляд. Поздно. Она почувствовала, как что-то холодное коснулось её сознания. Как вчера. Но сильнее. Глубже.

— Лера! — крикнул Кирилл. — Держитесь!

Она услышала. Но не сразу. Голос шёл откуда-то издалека. Как сквозь воду. Она смотрела на портрет. Женщина улыбалась. У неё был рот. Маленький. Красивый. Она говорила. Лера не слышала слов. Но понимала. «Останься. Помоги мне. Я не хочу быть одна». Лера моргнула. Потом ещё раз. Потом — с силой. Изо всех сил.

— Нет, — сказала она. — Ты не она. Ты — голод. И я не буду тебя кормить.

Она закрасила рот. Одним движением. Быстрым. Точным. Портрет замер. Женщина исчезла. Линии в воздухе погасли. Свет померк. Лера упала на колени. Тяжело. Как будто из неё вынули что-то. Что-то важное. Она смотрела на пол. На свои руки. На кисть. Краска на кончике. Тёмная. Густая. Как кровь.

— Лера! — Кирилл подбежал. Схватил её за плечи. — Вы здесь? Вы со мной?

Она подняла голову. Посмотрела на него. На его лицо. На его глаза. Живые. Настоящие.

— Здесь, — сказала она. — Я здесь.

Антон сидел рядом. Смотрел на пустое место, где был портрет. Улыбался. Слабо. Но улыбался.

— Всё, — сказал он. — Она заперта. Теперь — навсегда.

Кирилл посмотрел на брата. Потом на Леру. Потом снова на брата.

— Ты останешься здесь?

— Да, — сказал Антон. — Я — часть этого места. Теперь — навсегда. Но это нормально. Я не один. Там, внизу, много таких, как я. Мы будем вместе.

Кирилл закрыл глаза. Слёзы. Он не вытирал их.

— Я буду приходить, — сказал он. — Каждый день. Буду смотреть на карту. Буду помнить.

— Спасибо, — сказал Антон. — Это всё, что мне нужно.

Лера встала. Шатаясь. Посмотрела на Кирилла. На Антона. На пустоту, где был портрет.

— Нам пора, — сказала она. — Здесь нельзя долго.

Кирилл кивнул. Он обнял брата. Крепко. Долго. Потом отпустил.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Антон. — Я тоже.

Лера взяла Кирилла за руку. Потянула. К лестнице. Вверх. К свету. К поверхности.

Они поднимались долго. Молча. Когда вышли из собора, вода была по колено. Тёплая. Не чёрная. Светлая.

— Что это? — спросил Кирилл.

— Она ушла, — сказала Лера. — Карта изменилась. Навсегда.

Они вышли через дверь. Через рамку. Через мерцание.

Лера выпала на пол мастерской. Ударилась плечом. Боль. Настоящая. Она застонала. Перевернулась.

Рядом — Кирилл. Он держал её за руку. Крепко. Не отпускал.

— Все в порядке? — спросил он.

— Вроде бы, — сказала Лера. — Да, нормально.

Она посмотрела на карту. «Затонувший Собор» лежал на столе. Но изображение изменилось. Собор больше не был тёмным. Не был затонувшим. Вода была светлой. Прозрачной. А в окнах горел свет. Жёлтый. Тёплый. Живой.

— Она стала другой, — сказала Лера.

Кирилл посмотрел на карту. Потом на неё.

— Антон?

— Он там. — Лера улыбнулась. Слабо. Но улыбнулась. — Он в порядке. Насколько это возможно.

Кирилл кивнул. Он встал. Подошёл к столу. Взял карту. Посмотрел. Долго. Потом положил обратно.

— Спасибо вам за все, конечно, Антона уже не вернуть, но я спокоен, что там ему не будет одиноко, — сказал он.

— Каждый выбирает свой путь.

Лера встала. Подошла к печи. Подбросила дров. Потом села на стул, выдохнула.

Кирилл стоял, смотрел на карту, затем на свет в окнах собора.

— Я останусь, — сказал он вдруг.

Лера подняла глаза.

— Что?

— Я останусь здесь. С вами. Если можно. — Он смотрел прямо. Не отводя. — Мне некуда идти. Квартира Антона — пустая. Дом — далеко. Я не хочу быть один. И вы… — Он замолчал. Подбирал слова. — Вы не должны быть одна. После того, что делаете. Это неправильно.

Лера смотрела на него. Долго. Она думала о том, что скажет дед. Он бы сказал: «Одиночество — это не сила. Это привычка. От неё нужно избавляться». Она думала о том, что чувствует. Странно. Непривычно. Но не плохо.

— Хорошо, — сказала она. — Оставайтесь.

Лера была крайне удивлена. Кирилл кивнул. Он не улыбнулся. Но что-то в его лице изменилось. Как будто камень, который он нёс, стал чуть легче.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодарите. Пока не за что.

Она встала. Подошла к ящику. Открыла. Положила «Затонувший Собор» внутрь. На бархат. Закрыла. Заперла. Ключ повесила на шею. Под футболку. Ближе к сердцу. Потом повернулась. Посмотрела на Кирилла.

— Есть разговор.

Он сел. На стул. Напротив. Смотрел. Ждал.

— Вы видели, что там, — сказала Лера. — Внутри. Собор. Слои. Переход. Вы понимаете, что это не одна карта.

— Понимаю.

— Есть другие. Много. И в каждой — кто-то. Или что-то. — Лера помолчала. — Антон оставил подсказку. В часах. «Восемь дверей». Я не знаю, что это значит. Но знаю, что это только начало.

Кирилл смотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Вы хотите найти остальные.

— Не хочу. — Лера честно покачала головой. — Но найду. Потому что они сами придут. Как пришли вы. Как придёт кто-то ещё. Рано или поздно.

— И что тогда?

— Тогда я буду входить. И вытаскивать. Или запирать. Как получится. — Лера посмотрела на него. — Вы можете уйти. Сейчас. Пока не поздно. Это не ваша война.

Кирилл встал. Подошёл к ней. Близко. Очень близко.

— Это моя война, — сказал он тихо. — С того момента, как Антон вошёл в ту карту. Я не уйду.

Лера смотрела на него. Долго. Потом кивнула.

— Хорошо.

Она отвернулась. Подошла к столу. Взяла лист бумаги. Карандаш. Начала рисовать. Схему. Круги. Линии. Восемь точек. Одна погасла. Семь горят.

Кирилл сел напротив. Смотрел. Молчал. Потом сказал:

— Научите меня.

— Чему?

— Всему. Как вы входите. Как чувствуете. Как находите двери. Я хочу помогать. По-настоящему.

Лера отложила карандаш. Посмотрела на него.

— Это опасно.

— Я знаю.

— Это долго.

— Я никуда не спешу.

Лера смотрела на него. Долго. Потом кивнула.

— Хорошо. Начнём завтра.