Кому достанется венок утопленницы?

– Жалко, конечно… А что ж теперь? Ничего уж не поделаешь.

Мы вышли из сарая с тяжестью на сердце. Мать принесла из избы кусок мела, перекрестила дверь и на самой доске вывела белую метку – широкую, чтобы издали видно было. Потом подала мне охапку крапивы, я, морщась, разложил её вдоль порога, приглаживая ладонью, чтобы не осталось щелей. Мать вернулась с тонкой восковой свечой, зажгла её от лучины и встала у дверей сарая. Петрович снял фуражку, перекрестился коряво, не глядя на нас. Ангелина стояла рядом, всё теребила ленту в косе, пока мать не кивнула ей. Тогда и она перекрестилась, неловко, но старательно.

– Господи, упокой, – сказала мать глухо. – И дом наш не тронь.

Свеча сперва чаднула, выпустив тонкую струйку дыма, и лишь потом загорелась ровно.

– Ночью теперь ни шагу наружу, – вымолвил Петрович и поднял глаза. – Ангелина, слышишь?

– Слышу, – ответила она упрямо. Голос её звенел тонко, а в глазах блеснула слеза.

Тут во двор, даже не постучав, впорхнула баба Нюра – вся раскраснелась, дышала прерывисто, платок сполз на затылок, глаза метались, будто не знали, за что зацепиться.

– Вы… – начала она и сбилась, обвела всех быстрым взглядом. – Слыхали? Рыбаки на рассвете сети тянули… А там, у самой воды, на песке – следы. Босыми ногами всё истоптано, будто всю ночь туда-сюда ходили. И рыба… дохлая вся, пластами лежит, ровными полосами, как нарочно разложена. Я как услышала – сердце ухнуло. Ой, беда идёт, беда надвигается!

– Нюра, – сказал Петрович ровно, – у нас в сарае телёнок пал.

– Господи-и! – баба Нюра всплеснула руками так, что крест на груди перекосился. – И у вас… Так это она, кто ж ещё! Утопленница приходила. Ночью ходила, иначе не скажешь. Я сама слышала – под окнами шуршало, будто платье по траве скользило. Я и крапиву повесила… да видно поздно уж…