Книга 1. Собор из черных костей

В городе Скорби было сорок семь колоколен. В каждой висело по три колокола, кроме главного собора, где их было двенадцать. Всего — сто пятьдесят.

Согласно церковному уставу, колокола звонили на рассвете, в полдень, перед вечерней молитвой и во время похорон. В остальное время они должны были молчать.

Но сейчас звонил только один.

Тринадцатый удар раздался над самым ухом.

Элианна вздрогнула.

Свеча на столе погасла.

В мастерской стало темно, если не считать багрового света, просачивавшегося сквозь запылённые стёкла.

Она медленно повернулась к холсту.

Женщина на портрете смотрела прямо на неё.

Не на окно, не в сторону двери, не туда, куда Элианна направила бы взгляд умершей, стараясь придать лицу естественное выражение.

Прямо на неё.

Глаза были открыты.

Элианна перестала дышать.

Несколько секунд они смотрели друг на друга — художница и изображённая на холсте покойница, одна с кистью в руке, другая с тонкими губами, чуть приоткрытыми, словно собиралась что-то сказать.

Затем глаза женщины медленно закрылись.

Элианна не вскрикнула.

Она вообще не издала ни звука.

Просто положила кисть на стол, встала и подошла к картине.

На холсте ничего не изменилось.

Пожилая женщина с впалыми щеками и серебряными волосами лежала на тёмной подушке. Её руки были сложены на груди, пальцы переплетены, на безымянном пальце поблёскивало золотое кольцо. Подбородок поддерживал белый кружевной воротник, а чёрное платье терялось в глубине фона.

Глаза были закрыты.

Элианна коснулась холста кончиком пальца.

Краска ещё не высохла.

— Проклятие, — прошептала она.

Слово прозвучало грубее, чем ей хотелось.

Она отступила на шаг, осмотрела портрет, затем взяла свечу с подоконника и зажгла её от угольной жаровни.

Возможно, дело было в усталости.

Последние три ночи она почти не спала. Заказчики требовали закончить портрет к похоронам, а старый мистер Харт из похоронного дома дважды присылал слуг с напоминанием о сроках. Кроме того, в мастерской было холодно, а на улице — сыро. В такую погоду у неё начинала болеть голова, и иногда предметы казались ей не совсем теми, чем были.

В детстве мать называла это болезнью воображения.

Позже, когда Элианна впервые увидела мертвеца, который шевелил губами, мать велела ей никому не рассказывать.

А затем исчезла.

Элианна погасила эту мысль прежде, чем та успела обрести форму.

Она не любила вспоминать мать во время работы.

Память была похожа на тонкий лёд: если наступить неосторожно, можно провалиться в холодную воду, из которой никто не поможет выбраться.

Она вернулась к столу и внимательно осмотрела краски.

На палитре лежали белила, охра, киноварь, умбра и несколько оттенков серого. Крови среди них не было. И всё же на холсте, в уголке левого глаза покойницы, блестела крошечная красная капля.

Элианна наклонилась ближе.

Капля медленно стекла по нарисованной щеке.

Остановилась у уголка рта.

И исчезла.

Элианна выпрямилась.

На этот раз она действительно испугалась.

Похоронный дом Хартов стоял на улице Святой Агнессы, в старой части города, где дома теснились так близко друг к другу, что их верхние этажи почти соприкасались над мостовой. В сырую погоду крыши скрывались в тумане, а фонари отбрасывали на стены длинные, дрожащие тени.

Здание принадлежало семье Хартов уже четыре поколения.

Его фасад украшали каменные ангелы с отбитыми крыльями, над дверью висела табличка с выгравированными словами: «Мы возвращаем умершим покой». За дверью находились приёмная, две комнаты для прощания, морг, склад гробов и узкая лестница, ведущая в подвал.

Элианна работала здесь с шестнадцати лет.

Сначала она мыла полы, меняла воду в вазах и помогала старому мистеру Харту одевать покойников. Затем начала рисовать их посмертные портреты, потому что обнаружилось, что она умеет делать то, чего не умел никто другой.

Она видела последние воспоминания умерших.

Не всегда. Не с каждым человеком. Иногда прикосновение к коже ничего не давало, кроме холода и ощущения чужой пустоты. Но стоило ей провести кистью по холсту, начать рисовать лицо, как в сознании возникали обрывки чужой жизни.

Мужчина, который умирал в одиночестве и до последнего ждал, что дочь вернётся домой.

Девочка, которая боялась темноты и перед смертью увидела под кроватью собственную мать.

Старуха, которая улыбалась, потому что наконец услышала голос давно умершего мужа.

Элианна никогда не рассказывала заказчикам об этих видениях. Она не считала их даром. Скорее проклятием, которое позволяло ей зарабатывать на жизнь.

Люди хотели сохранить лица своих мёртвых.

Ей приходилось видеть то, что они забирали с собой.

Когда Элианна спустилась в похоронный дом, старый мистер Харт стоял за стойкой и пересчитывал серебряные монеты. Его круглое лицо блестело от пота, несмотря на холод, а редкие волосы были тщательно зачёсаны назад.

Он поднял голову.

— Наконец-то. Я уже думал, что ты решила оставить нас без работы.

— Портрет почти готов.

— Почти? — Он положил монеты в ящик. — Похороны завтра в полдень.

— Я знаю.

— Семья заплатила за раму из чёрного дуба. Не за картину, которую можно повесить в сыром чулане и забыть о ней.

Элианна посмотрела на него.

— Тогда, возможно, им следовало заказать раму у столяра, а не у вас.

Мистер Харт прищурился.

Она редко позволяла себе подобные замечания, но сегодня ей хотелось, чтобы кто-нибудь другой тоже почувствовал себя неуютно.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ничего.

— Ты бледная.

— В городе всегда темно.

— Не дерзи.

Он взял со стойки связку ключей и направился к двери, ведущей в морг.

— Пойдём. Хочу проверить, как обстоят дела с остальными.

Элианна последовала за ним.

В морге пахло формалином, воском и мокрым камнем. Вдоль стен стояли металлические столы, на каждом лежало накрытое белой тканью тело. Над ними горели лампы с мутными стеклянными плафонами. Их свет делал кожу умерших желтоватой, а тени под глазами — почти чёрными.

— Двенадцать человек за последнюю неделю, — сообщил Харт, открывая журнал. — Вдвое больше обычного. А вчера привезли ещё троих.

— От чего умерли?

— Болезнь, старость, несчастный случай. Какая разница?

— Обычно вы любите знать подробности.

— Обычно мне за них платят.

Он перевернул страницу.

— Есть ещё одна проблема. Женщина, которую привезли сегодня утром. Никто не знает, кто она.

— Как это — никто не знает?

— Нашли возле северных ворот. Без документов, без вещей. На ней было только платье и медальон. Городская стража решила, что она умерла ночью.

Харт произнёс последние слова с таким раздражением, словно покойница намеренно доставила ему неудобства.

— И что с ней?

— Лежит в третьей комнате. Я хотел, чтобы ты посмотрела на неё.

— Зачем?

Он пожал плечами.

— Не знаю. У меня такое чувство, что её лицо тебе знакомо.

Элианна остановилась.

— Я никогда её не видела.

— Тогда тебе нечего бояться.

Старый Харт открыл дверь.

Третья комната была меньше остальных. В ней не было окон, а единственную лампу прикрывал металлический колпак. На столе лежала женщина в длинном чёрном платье.

Элианна сразу поняла, что она мертва.

Не по бледности кожи, не по неподвижности груди и не по синеватому оттенку губ.

В комнате не было воспоминаний.

Обычно возле умерших оставалось нечто, похожее на слабый запах — невидимый след того, кем они были при жизни. Он мог быть едва различимым, но Элианна всегда чувствовала его, когда входила в морг.

Здесь не было ничего.

Ни радости.

Ни страха.

Ни последнего сожаления.

Словно кто-то выскоблил из женщины всё человеческое и оставил только оболочку.

Элианна подошла ближе.

У покойницы были длинные чёрные волосы, тонкие черты лица и кожа цвета старой слоновой кости. Ей могло быть двадцать пять или пятьдесят лет — смерть стёрла с лица возраст, оставив лишь странную, неподвижную красоту.

На шее висел серебряный медальон.

Элианна наклонилась, чтобы рассмотреть его.

На крышке была выгравирована роза с семью лепестками.

Она почувствовала, как что-то холодное коснулось её затылка.

Не рука.

Не дыхание.

Воспоминание.

На мгновение морг исчез.

Вместо него возникла маленькая комната с белыми стенами. На полу сидела девочка лет пяти, прижимая к груди деревянную куклу. Перед ней стояла женщина в чёрном платье. Лица женщины Элианна не видела, но узнала её голос.

— Если однажды ты увидишь эту розу, — говорила женщина, — не открывай дверь.

Девочка подняла голову.

— Какую дверь, мама?

Женщина присела перед ней и взяла её за руки.

— Ту, за которой тебя будут звать по имени.

Видение исчезло.

Элианна пошатнулась и схватилась за край стола.

— Что с тобой? — спросил Харт.

Она не ответила.

Её сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался болью в груди.

Медальон.

Она знала этот медальон.

Её мать носила точно такой же.

Элианна видела его в детстве — на тонкой серебряной цепочке, которая всегда лежала у матери на груди. На крышке была та же роза с семью лепестками. Внутри хранился крошечный портрет мужчины, чьего лица Элианна никогда не могла разглядеть.

Когда мать исчезла, медальон исчез вместе с ней.

— Кто привёз её? — спросила Элианна.

— Стражники.

— Где они её нашли?

— У северных ворот, я же сказал.

— Кто-нибудь видел, как она умерла?

Харт закрыл журнал.

— Нет.

— Тогда откуда вы знаете, что она мертва?

Старик посмотрел на тело.

— Потому что она не дышит.

Элианна перевела взгляд на лицо покойницы.

Губы женщины были чуть приоткрыты.

Ей показалось, что между ними мелькнуло что-то белое.

Зубы.

Или кончик языка.

— Мне нужно уйти, — сказала Элианна.

— А портрет?

— Я закончу его сегодня ночью.

Она направилась к двери, но у самого порога остановилась.

Ей показалось, что кто-то произнёс её имя.

Тихо.

Почти ласково.

Она обернулась.

Женщина лежала неподвижно.

— Ты что-нибудь слышал? — спросила Элианна.

Харт нахмурился.

— Что?

Она покачала головой и вышла.

За спиной осталась третья комната, наполненная холодом и запахом мокрого камня.

А на шее мёртвой женщины медленно повернулся медальон.

Крышка приоткрылась.

Внутри не было портрета.

Только крошечная полоска бумаги, на которой чужой рукой было написано одно слово.

Скоро.

К полуночи Элианна вернулась в мастерскую.

Она не включила свет.

В комнате было тихо. Пепел за окном перестал падать, и город погрузился в ту особенную тишину, которая наступает перед рассветом, когда даже крысы прячутся в подвалах, а бездомные собаки перестают лаять на тени.

На столе лежал портрет старухи.

Элианна подошла к нему и долго смотрела на лицо, которое написала собственными руками.

Теперь она заметила то, чего не видела раньше.

Глаза женщины были закрыты, но веки казались слишком напряжёнными, будто покойница изо всех сил пыталась не смотреть.

А на левой щеке, почти у самого уха, проступала тонкая красная линия.

Элианна коснулась её пальцем.

Краска была сухой.

Она взяла увеличительное стекло и наклонилась ближе.

Линия складывалась в буквы.

Крошечные, едва различимые, они тянулись вдоль скулы, уходили к виску и исчезали под серебряными волосами.

Элианна прочла их по слогам.

Не открывай.

Она отступила.

За окном что-то ударило в стекло.

Один раз.

Потом второй.

Элианна резко обернулась.

На подоконнике сидел ворон.

Его перья были абсолютно чёрными, без единого серого отблеска. Клюв блестел, как полированный обсидиан, а глаза казались человеческими — тёмными, внимательными и удивительно печальными.

Птица наклонила голову.

Элианна подошла к окну.

— Уходи.

Ворон не шелохнулся.

— Я сказала, уходи.

Он раскрыл клюв.

И произнёс голосом её матери:

— Элианна, не открывай дверь.

Девушка отшатнулась.

Ворон ударил крыльями по стеклу и исчез в темноте.

Элианна стояла неподвижно, чувствуя, как кровь медленно отливает от лица.

Она не слышала голос матери двенадцать лет.

Не видела её лица.

Не помнила, как звучал её смех, и уже почти забыла, каким запахом пахли её волосы после дождя.

Но голос она узнала.

Она узнала бы его среди тысячи голосов.

Элианна повернулась к портрету.

Глаза старухи были открыты.

На этот раз она не закрыла их.

Женщина смотрела прямо на Элианну, и в глубине её зрачков отражалась не мастерская, не свечи и не окно.

Там был собор.

Огромный, чёрный, с башнями, уходящими в бесцветное небо.

Вокруг него рос лес из мёртвых деревьев.

На ступенях стоял мужчина в длинном чёрном плаще. Его лицо было скрыто тенью, но Элианна заметила серебряные нити, тянувшиеся из-под воротника к подбородку.

Он держал в руке сломанный меч.

И смотрел на неё.

Элианна не знала его имени.

Но в ту секунду ей показалось, что он ждал её всю свою жизнь.

Портрет треснул.

Тонкая линия разрезала холст от лба женщины до самого подбородка. Затем ещё одна. И ещё.

Изнутри вырвался слабый запах ладана.

Элианна попятилась.

На обороте картины кто-то постучал.

Три раза.

Медленно.

Терпеливо.

Она не двигалась.

Тишина длилась так долго, что Элианна начала убеждать себя, будто всё происходящее — сон, вызванный усталостью и страхом.

Затем из-за холста раздался женский голос.

— Доченька?

Элианна закрыла рот ладонью.

— Ты ведь помнишь меня?

Голос был тихим, полным нежности.

Таким, каким мать звала её в детстве, когда та просыпалась посреди ночи после дурного сна.

— Элианна, открой. Мне холодно.

Она почувствовала, как по щекам текут слёзы.

Двенадцать лет.

Двенадцать лет она пыталась забыть звук закрывающейся двери, пустой дом, холодную постель и записку, которую нашли на кухонном столе.

Прости меня. Не ищи.

Ни подписи.

Ни объяснений.

Только эти два слова.

Элианна медленно подошла к портрету.

— Мама?

За холстом что-то тихо вздохнуло.

— Да, любовь моя.

Девушка протянула руку.

Её пальцы коснулись холодной ткани.

И в тот же миг все свечи в мастерской погасли.

В темноте раздался звон колокола.

Один удар.

Второй.

Третий.

Элианна отдёрнула руку.

Она вспомнила слова женщины из видения.

Ту, за которой тебя будут звать по имени.

Из-за портрета послышался скрежет.

Словно кто-то медленно проводил ногтями по дереву.

— Элианна, — прошептал голос матери.

Теперь он звучал иначе.

В нём больше не было нежности.

— Открой дверь.

Девушка стояла неподвижно, пока её глаза не привыкли к темноте.

Затем она увидела, что портрет изменился.

Старухи больше не было.

На холсте изображалась молодая женщина с длинными чёрными волосами, бледным лицом и тонкими губами.

Элианна узнала собственное лицо.

Только глаза на портрете были закрыты.

А на шее висел серебряный медальон с розой, у которой было семь лепестков.

Внизу, под изображением, проступали слова.

Они возникали медленно, будто невидимая рука выводила их изнутри холста.

Элианна Морвейн.

Родилась в ночь смерти Бога.

Умерла за три дня до его возвращения.

Она прочла надпись один раз.

Потом второй.

Когда подняла голову, портрет снова изменился.

На нём больше никого не было.

Только пустая комната.

И дверь.

Высокая, чёрная, покрытая глубокими царапинами.

Из-за неё доносился тихий стук.

Элианна отступила, пока не упёрлась спиной в стену.

Она не знала, сколько простояла так, глядя на холст. Возможно, несколько минут. Возможно, целую вечность.

Затем где-то внизу, на улице, раздались шаги.

Медленные, размеренные.

Кто-то остановился перед дверью её дома.

Трижды постучал.

И произнёс голосом мужчины, которого она никогда не встречала:

— Элианна Морвейн. Именем мёртвого Бога приказываю тебе открыть.

Девушка не ответила.

За дверью воцарилась тишина.

Затем мужчина тихо рассмеялся.

— Значит, он ещё не рассказал тебе, кто ты такая.

Шаги удалились.

А в мастерской, на пустом холсте, появилась первая капля крови.

Она медленно стекла вниз и остановилась у самого края рамы.

За окном вновь пошёл пепел.

На этот раз он был белым.