ХХL училка для (не) Послушника

Церковь и Бог — вот кто поможет мне принять правильное решение!

— Отец Дмитрий? К вам можно? — прохожу по прохладному коридору в приёмную батюшки, как мне и описала Ляля.

В монастыре тихо, ни души, наверное, все работают на полях. Слышу, как жужжат пчёлы у гигантского куста шиповника у крыльца.

Толкаю тугую деревянную дверь.

— Отец Дмитрий? Вы здесь? — зову его, и тут моё сердце проваливается просто в ноги.

Падает на деревянный струганный пол и, мне кажется, сейчас разобьётся вдребезги.

Передо мной стоит он.

То речное видение.

Только он сейчас полностью одет. В рясе. Но я ни за что не забуду его жгучие глаза, в которых сейчас пылает неистовый огонь веры.

— Да, дочь моя, — говорит он низким чуть хриплым голосом, от которого у меня всё переворачивается внутри… — Что ты хотела? Отец Дмитрий уехал по делам в город сегодня.

Мы с ним одни. В этих прохладных гулких стенах.

8

Господи, даже и не знаю как к нему обращаться… Да что там обращаться, не знаю, как ему в глаза-то смотреть! После того, что я подглядывала за ним! За почти святым схимником! Божьим человеком!

Падаю перед ним на колени. Понимаю, что это всё глупо, но на попятную идти поздно. Чувствую, как сбился платок на голове, судорожно поправляю его.

— Отец, батюшка, можно вас так называть? — смотрю ему прямо в глаза.

В глаза! Хотя понимаю, что в нескольких сантиметрах от меня, под его монашеской рясой, скрывается такое…

Ох, какие грешные мысли! Да меня на костёр только за это надо! Стыдно. Чувствую, как вся заливаюсь краской. Щёки пылают.

Схимник смотрит прямо перед собой, молится.

Да разве он посмотрит на женщину! Особенно такую, как я!

Стою перед ним на коленях, а он что-то шепчет хрипло.

— Что, батюшка, вы говорите? — смотрю ему с мольбой в глаза. Задвигаю свои мысли грешные подальше.

Хотя лезут они, как тараканы бесовские, разум мутят мне.

— Да, дочь моя. Называй меня, как тебе угодно. Господу нашему без разницы, — отвечает мне так равнодушно. Спокойно. Голос такой низкий, глубокий.

Всё внутри от его голоса у меня переворачивается…

— Батюшка, хочу вас попросить совета. Можно, ведь? — вспоминаю, зачем я вообще сюда пришла!

— Говори, — равнодушно так отвечает, смотрит куда-то в даль.

Мысли только о высоком. И зачем я вообще к нему полезла?! Надо было дождаться отца Дмитрия! Вот идиотка.

Тоже мне, «Пятьдесят оттенков» начиталась! Да за такое пост на тридцать дней, не меньше!

— Я много слышала про вас. Про вашу схиму, — словно оправдываюсь перед ним. Надо поскорее поговорить и уходить!

Не отвлекать такого чистого непорочного человека от мыслей о высоком.

А я тут всё мнусь, как тетёха какая-то неуместная. А я вообще-то педагог со стажем! Меня в лучшую школу страны приглашают!

— Так что ты хотела, дочь моя? Говори, — ну вот, вспомнила, зачем я вообще сюда припёрлась.

— Слышала я про вас, что вы чудеса веры и стойкости показываете, — выдавливаю из себя слабую улыбку.

Блин, а улыбаться можно? А ругаться нельзя, даже про себя! С таким человеком говорю ведь! От благ мирских отказался, а всё ради нас, грешных, чтобы грехи людские отмаливать.

— Хотела спросить совета у вас, батюшка. Как мне укрепить веру свою? Как в стяжательство не ударится? — вспоминаю, как этот грех-то называется. Жажда наживы и денег.

Я же здесь поэтому, так?

— Молись, дочь моя, — смиренно так отвечает, скользит по мне взглядом равнодушно, понимаю я, что отвлекаю его от дум о высоком.

Вот я невоспитанная дура, даже не представилась-то толком! Сразу перед ним тут на колени бухнулась, как идиотка какая-то ненормальная!

— Я местная учительница. Из Архангельского. Начальных классов. И мне здесь очень нравится, но… Мне предложили очень хорошее место в городе, понимаете? — сбивчиво объясняю ему причину своего визита. — Там и возможности другие, конечно, не сельская школа, сами понимаете, батюшка… А здесь быт у меня не очень лёгкий, деревенский… Вот и мечусь я, не знаю, что выбрать.

Ну слава Богу! Разродилась наконец-то, объяснила человеку, зачем я вообще тут перед ними на коленях стою!

— Это тебя нечистый искушает, дочь моя, — смотрит на меня своим взглядом огненным, словно насквозь меня видит.

До единого грешка моего… До единой мыслишки грязной. И снова я заливаюсь вся алой краской! Да за такие мыли меня гнать отсюда надо! Ох, прости меня, батюшка…

— Все мы слабые и грешные. Помни, что служа убогим да сирым, ты служишь Господу Богу нашему, как и он нам служил, — осеняет меня крестным знамением, и смотрит сам вдаль куда-то. В свои мысли чистые погрузившись. — Выбирай, что тебе важнее. Богатство, комфорт или царствие небесное? Молись, дочь моя. И пусть Бог подскажет тебе ответ в твоём сердце, — смотрит на меня строго своим взором испепеляющим.

— Спасибо, отец, — смотрю на него, надо поскорее убегать.

Что я вообще здесь делаю?!

Вскакиваю на ноги, поправляю платье. Ещё и сарафан этот летний открытый, о чём я вообще думала? Он меня за развратную женщину наверняка принял! Кто вообще в таком виде в монастырь мужской ходит?! Тоже мне, педагог высшей категории!

Уже бегу за дверь, не оглядываюсь, только слышу, окликает меня:

— Как звать тебя, дочь моя? — хриплый голос, низкий. Аж до мурашек.

— Любовь, батюшка. Спасибо, вы мне очень помогли. Я подумаю. И помолюсь, — выбегаю во двор монастырский, тороплюсь, чуть с ног не сбиваю какого-то мужчину в рясе, извиняюсь сбивчиво, и только за воротами понимаю, что это только что и был тот самый отец Дмитрий.

Пытаюсь натянуть на себя косынку, не могу её нащупать.

Забыла! У схимника. Вот и опростоволосилась.

Ну не возвращаться же мне за ней в таком виде.

Ладно уж, как-нибудь переживу потерю. Это лучше, чем такой позор.

Иду. Отдышаться не могу. Всё тело странным жаром пылает. Первый раз со мной такое в жизни случилось.

Так вот значит, про что в этих книжках пишут… В этих «Пятидесяти оттенков» чёртовых… Но там был миллионер и мистер Грей! А не схимник, человек божий! Совсем я уже умом тронулась.

Чувствую, что надо срочно охладиться. Привести ум в порядок. И разум заодно.

И вдруг понимаю, что как раз прохожу мимо той заводи секретной…

Пойду окунусь. Сегодня там точно не будет никто плавать!

Спускаюсь к заводи тихой, стягиваю с себя свой сарафанчик, бельё: не в мокром же домой потом возвращаться, и захожу в прохладную воду. Струи охлаждают и ласкают мою разгорячённую кожу, я ныряю, и наваждение будто проходит, отступает.

Надо же, до чего литература и всякие нездоровые фантазии могут довести! Тоже мне! Надо классиков читать, а не вот это вот всё!

Чувствую, как мысли приходят в порядок, всё проясняется, и я начинаю размышлять уже о том, что мне сказал этот схимник. Служить надо? Сирым и убогим? Это он точно не про учеников элитной школы имел в виду, с их родителями-олигархами… Надо подумать, не буду давать ответ сразу.

И я снова ныряю в прохладную глубину реки. Жар и смутное томление проходят, как лёгкая лихорадка после аспирина, и я уже освежившаяся и бодрая выхожу на берег.

Ветер качает низкие ветви ивы, склонившиеся к самой земле. Как странно. Вроде нет никакого ветра…

Подхожу к своей одежде, лежащей на берегу, наклоняюсь, слышу странный шорох, и вижу, как снова колышутся ветки ивы…

Странное место какое-то, прямо заговорённое. Натягиваю на прохладную кожу трусики и бюстгалтер, сарафан, и поднимаюсь вверх по насыпи, и вижу, что на тропинке что-то лежит. Подхожу поближе: мой платок.

Который я забыла в монастыре.

Чудеса, да и только… Наверное, он на мне и был всё время, на спину сбился, а я и не заметила…

9

В смятённых чувствах возвращаюсь домой, сажусь за ответ директору частной школы, но мои пальцы буквально отказываются писать то, чего не хочет моё сердце.

Да, я всё понимаю умом: это самое лучшее предложение, о котором только можно мечтать. Да, второй раз такого мне не предложат.

Да, останусь я до самой пенсии простой училкой в сельской школе. Дети все вырастут, разъедутся по городам, а я буду здесь сидеть одна и картошку сажать.

Но перед глазами стоит пламенный, полный истинной и непоколебимой веры взор того самого схимника. Кстати, я даже не узнала, как его зовут?

А с какой стати он мне будет называть своё имя? Он вообще-то в монастыре и живёт, чтобы от таких назойливых дур скрываться! А я тут ещё с ним и кокетничать буду?!

И я мысленно передразниваю сама себя:

«— Как тебя зовут, дочь моя?

— Люба…

Игриво хлопаю ресничками. Подаюсь вперёд грудью, которая, кстати, не одного мужчину с ума уже свела…

— А вас, батюшка? Кстати, может быть, заглянете ко мне на чаёк? У меня как раз варенье есть… Очень сладкое… И вкусное… Сама варила…Клубничное…»

Тьфу!

Я же говорю, падшая женщина!

Итак, снова возвращаюсь к ответу на предложение Лаврентия Симферопольского, но буквы слипаются в один комок, и я отодвигаю ноутбук. Попробую написать ему попозже.

Похожу, подумаю на свежую голову…

Служение людям и нестяжательство… Это я запомнила.

Зной накрывает всё село сонной дрёмой, и моё тело, только что охлаждённое в прохладной реке, уже снова начинает пылать от летнего зноя. Или от чего-то другого…

Моя рука снова тянется к запретной книжке, которую так предательски оставила мне Лялька, и я открываю её на первой попавшейся странице:

«…Через полчаса Кристиан Грей входит в наш номер.

Ух ты! На нем белая рубашка с распахнутым воротом и серые фланелевые брюки, сидящие на бедрах. Непослушные волосы еще влажные после душа. Я смотрю на него, и во рту у меня все пересыхает. Он жутко сексуальный…»

Я отрываю глаза от книги и перед моим внутренним взором вновь проплывает то неземное видение: мощные сильные руки, с лёгкостью преодолевающие сопротивление серебряной, как ртуть, воды, струи, стекающие по идеально вылепленному телу, с плоским накачанным прессом и густой дикой шерстью на груди… Дорожка волос, которая спускается всё ниже и ниже, за горизонт девичьих грёз… Чувственные, слегка порочные губы. Которые бы больше подошли какому-нибудь плейбою-миллионеру, а не скромному монаху… Прямой благородный нос с горбинкой…

Так, хватит о нём думать, Люба! Хватит о нём думать!

И я снова ныряю в эту пылающую от жара страсти книгу, но и она не приносит мне облегчения:

«…Все, надо идти. Мне нужно все обдумать. Я должна от него уйти. Я делаю шаг вперед, спотыкаюсь и чуть не падаю головой вперед на дорогу.

— Черт, Ана! — Грей так сильно дергает меня за руку, что я падаю назад ровно за секунду до того, как мимо проносится велосипедист, движущийся против потока машин на улице с односторонним движением.

Все происходит в одно мгновение — я падаю, и вот я уже в его объятиях, и он прижимает меня к груди. Я вдыхаю его чистый, живой аромат. От него пахнет свежевыстиранной льняной рубашкой и дорогим гелем для душа. О боже… Голова идет кругом. Я глубоко вздыхаю.

— Не ушиблась? — шепчет Грей. Он прижимает меня к себе, обхватив одной рукой за плечи. Пальцы другой его руки скользят по моему лицу, мягко ощупывая. Он касается большим пальцем моей верхней губы, и я чувствую, что у него остановилось дыхание. Грей смотрит мне прямо в глаза, и я выдерживаю его тревожный, прожигающий насквозь взгляд. Это длится целую вечность, но в конце концов я перестаю замечать что-либо, кроме его прекрасного рта. Боже мой!»

Да что они тут, в деревне, с ума посходили, читать такое?! А где же наше всё?! Пушкин, Лермонтов, Есенин, в конце концов! Хотя, те тоже писали то ещё, поговаривают…

Отбрасываю книгу в сторону. Надо воды попить. Холодненькой.

Из колодца.

Выхожу за калитку, где стоит старый колодец, и наклоняюсь к нему, надеваю ведро на крючок и начинаю крутить ручку, которая громко недовольно скрипит.

Достаю ведро, ставлю его на край колодца и прямо здесь начинаю умываться ледяной водой.

Мелкие капли насквозь пропитывают тонкую ткань сарафана, но я чувствую, как сила воли и бодрость вновь возвращаются ко мне.

Проклятый бесовский морок спадает. Всё становится ясным и понятным, как Божий день.

Надо просто довести этот учебный год до конца, написать ответ Симферопольскому, что я очень рада принять его предложение, и уезжать в город. Подальше от этой святости, иноков и соблазнов.

Умываю лицо прохладной водой, беру в руки ведро и разворачиваюсь, чтобы идти к дому, но тут вижу его.

Он стоит, устремив на меня свой огненный взор, и я буквально роняю ведро на землю, и оно с гулким лязгом катится по густой траве…

— Батюшка? — еле выдавливаю я из себя, и вижу, как его лицо вдруг бледнеет у меня на глазах.

Он слегка покачивается и прислоняется к деревянному забору, и я, не удержавшись, бросаюсь к нему.

Поддерживаю его, чтобы он не упал:

— Батюшка, с вами всё в порядке? Давайте я вам помогу! Наверное, у вас солнечный удар! — вспоминаю я все инструкции по оказанию первой неотложной помощи. — Скорее в тень! В дом! — буквально волоку я его на себе, пока он, пошатываясь и опираясь всей тяжестью своего могучего мускулистого тела, идёт рядом со мной…

Завожу его в прохладную избу, окидываю её взглядом и не нахожу ничего лучше, чем уложить его в свою постель.

— Вот, сюда, батюшка, сюда, — нежно приговариваю я, отводя всё ещё пошатывающегося батюшку к кровати и укладываю его.

Заботливо склоняюсь над его лицом, с тревогой всматриваясь в него: Боже мой, какая жара на улице, а он ведь весь в чёрном! Не мудрено так и сознание потерять! Наверное, надо всё-таки вызвать скорую…

Хотя, какая тут скорая в деревне, сколько она ехать-то будет? И я уже быстренько смачиваю полотенце прохладной водой и кладу ему на лоб:

— Батюшка, батюшка, очнитесь! Как вы себя чувствуете?

Вижу это благородное одухотворённое лицо, эти мужественные скулы…

Через что же ему пришлось пройти, чтобы прятаться от мира в монастыре?! Что скрывает этот жгучий, исполненный истинной веры взгляд?!

И тут вдруг чувствую, как его руки обхватывают меня сзади, притягивают к себе…

1