Убийство без прикосновения

Aelita Brett

Убийство без прикосновения

Дисклеймер

Предупреждение о содержании

18+

Книга «Убийство без прикосновения» предназначена для читателей старше 18 лет. В ней затрагиваются тяжёлые темы и присутствуют сцены, которые могут вызвать сильный эмоциональный отклик. Преступления показаны с точки зрения героев, без романтизации насилия.

В книге присутствуют:

убийства, жестокое насилие и пытки, в том числе показанные глазами героя;

тема самоубийства, в том числе с упоминанием подростка;

домашнее насилие, физическое насилие над ребёнком и другие преступления против несовершеннолетних;

смерть ребёнка;

удушение, преследование, шантаж, психологическое давление и манипуляции;

алкоголь и наркотики;

сцены близости между взрослыми по взаимному согласию.

Как это показано:

Насилие над детьми представлено как преступление и источник тяжёлой травмы, а не как развлечение или способ оправдать жестокость. Сцены убийств показаны жёстко, без смягчения жестокости.

Если перечисленные темы могут быть для вас болезненными, пожалуйста, учитывайте это при выборе книги и берегите себя.

Пролог

Портленд. Весной.

Мэттью Дойл раздал долги в четверг.

Не все, только те, что мог. Двести долларов брату, которому давно не звонил. Сто пятьдесят соседу снизу за какую-то ерунду, о которой тот сам успел забыть. Он ходил по подъезду с конвертами и говорил: «Нашёл. Должен был». Сосед смотрел на него так, как смотрят на человека, который вдруг заговорил по-французски.

К вечеру в квартире стало пусто, как после переезда. Диски он отдал, пальто тоже, кофеварку оставил у двери с запиской «берите». Остались стол, кровать и ноутбук.

Письмо пришло в девять двенадцать.

От Лены. Тема: «Нашла».

Мэтт, смотри, что я нашла на папиной флешке. Арбуз на крыше у деда, помнишь? Мне кажется, мы там смеёмся. Ссылка ниже, он тяжёлый.

Он прочитал это дважды. Потом закрыл лицо ладонью: Лена не писала ему с марта, а он ей с октября, и оба делали вид, что это просто занятость. Он сидел так долго. Когда отнял руку, ладонь была мокрой.

Он нажал.

Экран мигнул. Потом ещё раз. Одно окно открылось, за ним второе, третье, они вставали друг на друга, как карты, которые никто не тасовал. Он потянулся закрыть первое, и оно не закрылось. Выдернул провод. Нажал на кнопку питания и держал, пока палец не побелел. Ноутбук не выключился. Он гудел всё громче, по-птичьи, как вентилятор, у которого просят слишком много.

— Нет. Нет, подожди. Там же всё…

Там было всё: двадцать лет работы, фотографии матери, переписки, которых он стыдился, и несколько таких, которых не стыдился. Из-под клавиш потянуло горячей пылью. Что-то сухо щёлкнуло. Брызнули искры, мелкие и жёлтые, как от бенгальского огня, и экран погас.

Стало тихо. Только запах.

Телефон на столе загорелся.

Не уведомление. Не звонок. Сообщение в старом аккаунте социальной сети, который он не открывал годами — с тех пор, как удалил приложение и забыл пароль, и был уверен, что там давно никого и ничего. Аккаунт, который он завёл ещё в колледже, где на аватарке до сих пор стояла фотография с какого-то чужого дня рождения, а в друзьях висели люди, чьи имена он уже не помнил.

Уведомление висело на экране блокировки — одно слово. Он прочитал его и не удивился. Так читают расписание поездов, которое давно знаешь наизусть.

«Сегодня?»

Пальцы дрожали так, что он трижды промахнулся мимо букв. Ответил одним словом. Отправил. Секунду ждал, что придёт ответ, но ответа не пришло: ответ был уже не нужен.

«Да».

Потом он стёр всё. Переписку. Контакты. Фотографии, которых было немного. Заметки. Каждый раз телефон спрашивал, уверен ли он, и каждый раз он нажимал «да». Когда экран стал пустым, как у новой коробки, он положил его на стол лицом вниз.

В ящике нашлись ручка и лист бумаги. Он давно не писал от руки, пальцы не помнили, как держать. Начал и зачеркнул. Начал снова. Одна строка вышла сама, как привычка, которой он не собирался поддаваться. Он прочитал её и узнал, как узнают голос в соседней комнате.

Он писал долго. В окне напротив мыли посуду: чужие руки двигались без спешки, как у людей, которым некуда торопиться.

Когда он закончил, буквы расплывались — то ли от слёз, то ли от того, что рука больше не слушалась. Он сложил лист пополам. Потом ещё раз. Положил на середину стола, придавил краем кружки, которую забыл отдать.

Потом он заревел.

Не тихо, не красиво — так, как ревут, когда всё тело становится одной сплошной судорогой, и воздух входит в лёгкие с усилием, будто его пропускают через фильтр. Он сидел на полу у кровати, обхватив колени, и выл — глухо, в собственные руки, чтобы не слышали соседи. Никто не постучал. Никто не спросил. Весна шумела за окном чужими голосами.

Потом затих. Вытер лицо ладонью — мокрое, солёное, чужое. Посидел. Дыхание выровнялось. Стало почти спокойно. Почти.

И снова накрыло. Теперь беззвучно — только плечи ходили ходуном, и слёзы капали на пол между колен, тёмными круглыми пятнами. Он кусал губу, чтобы не выть, но всё равно выло где-то внутри, глубоко, как в трубе.

Так — то затихая, то снова — прошло, наверное, полчаса. Может, час. Он не считал. В какой-то момент понял, что сидит уже не от горя, а оттого, что надо встать, а встать было страшно.

Он встал. Всё ещё всхлипывая, вытирая лицо рукавом, как ребёнок. В шкафу нашёлся ремень. Хороший, кожаный, отцовский — тот единственный, что он не отдал, потому что не смог объяснить, зачем ему чужой ремень. Пряжка была тяжёлая, холодная. Он провёл по ней пальцем, будто проверял, настоящая ли.

Он не торопился. Впервые за долгое время ему некуда было спешить.

Он подставил табурет — тот самый, с облупленной краской, на котором сидел, когда курил в форточку. Затянул ремень на трубе. Проверил узел. Дёрнул. Держит. Пальцы дрожали, и он снова заплакал — тихо, беззвучно, пока затягивал.

В окне напротив всё ещё мыли посуду. Женщина в жёлтых перчатках подняла голову, посмотрела в его сторону — и не увидела. За стеклом, в темноте, его уже почти не было.

Он надел петлю. Кожа легла на шею — плотно, почти нежно. Слёзы текли по щекам и капали на воротник, и он всхлипнул — коротко, по-детски, — и тут же затих.

— Ладно, — сказал он вслух. Голос сорвался. Никому.

Оттолкнул табурет.

Глава 1

Миннеаполис

Номер на семнадцатом этаже смотрел на город, как хирург на вскрытый череп.

Джулиан Кроу стоял у панорамного окна, руки в карманах, плечи расслаблены, лицо ровное. Он думал, что Миннеаполис ночью похож на разлитую по столу лужу: тёмная, с мерцающими разводами, бесконечная. Где-то внизу текла Миссисипи. Он не видел её, но знал, что она там. Знание было лучше, чем вид. Знание всегда было лучше.

Окно занимало всю стену, без рамы и переплёта, сплошной лист тонированного стекла. Сверху всё мелкое становилось плоским и понятным, а люди превращались в точки. Ему нравилось. Он их не видел, и это было удобно. Из окна его вашингтонского кабинета город выглядел так же, муравейником, и Джулиану каждый раз хотелось наступить. Он не наступал. Он ждал.

Пальто он не снял, хотя в номере было почти душно: отель топил так, будто в сентябре гостям нужна сауна. Тяжёлое, тёмное, своё. Он этого не замечал.

На кровати лежали четыре папки.

Он отвернулся от окна, сбросил на пол тугое белое покрывало и разложил папки веером на простыне. Верхний свет не включал: хватало того, что сочилось с улицы и из ванной. Так лица на обложках казались не фотографиями, а чем-то другим. Не мёртвыми. Ушедшими.

Мэттью Дойл, сорок один, Портленд, программист. С фотографии он смотрел так, как смотрят люди, которых попросили улыбнуться, а они не поняли зачем. За месяц до смерти он уволился и продал дом: не выставил на торги, а отдал за два дня первому, кто позвонил. Так избавляются не от дома, а от свидетелей. Его компьютер превратился в кирпич: диск выжжен, плата оплавлена, будто её сунули в духовку. В кэше телефона остался один адрес, почтовый сервер, зарегистрированный в Миннеаполисе. Записка занимала почти две страницы. Джулиан прочёл её трижды. Там было всё, что положено, и одна фраза посередине, которая ни к чему не относилась и торчала, как чужой палец на снимке: «Я никогда не любил этот город, но он хотя бы знал, как меня зовут».

Рейчел Нг, тридцать четыре, Остин, бухгалтер. Она вернула долги, все до цента, удалила соцсети и сказала подруге: «Я устала быть собой». Люди, которые собираются уйти, любят, чтобы счета сходились. Записки не нашли. Компьютер, кирпич. Телефон, тот же сервер, тот же город.

Кевин Лоусон, двадцать девять, Чикаго, преподаватель музыки. Он сдал ключи от класса и перестал ходить на репетиции. На столе осталась недопитая чашка чая. Джулиан задержался на ней дольше, чем на записке из трёх строк. Чай оставляют, когда собираются вернуться. Или когда хотят, чтобы так думали. Компьютер, кирпич.

Дебора Финч, пятьдесят два, Сиэтл, журналистка, вдова. Она закрыла ноутбук и больше не открывала, а редактору сказала, что берёт паузу. «Пауза» слово, которое оставляет дверь приоткрытой. Записки нет. Компьютер, кирпич.

Общего почти ничего: разные города, возрасты, профессии, ни одного пересечения по знакомым и соцсетям. Он проверил. Команда проверила дважды. Общее было другое. Каждый из четверых ровно за месяц до смерти замолчал, ушёл, раздал долги и вещи и сказал кому-то короткую фразу, которая была не его. А потом железо послушалось чьей-то команды. Два телефона вели в один город. В его город. На время.

Две записки из четырёх. Это могло ничего не значить. А могло значить, что остальные тоже писали, но записки исчезли.

Джулиан не верил в совпадения. Он верил в структуру.

На трёх страницах, которые он принёс Эллисон, были выписаны не совпадения, а несовпадения: то, чего не было, но должно было быть. Она держала их двумя пальцами, как мокрую тряпку.

— Ты уверен, что это не совпадение?

— Я уверен, что это структура.

— Ты всегда так говоришь.

— И всегда оказываюсь прав.

Она вздохнула и подписала. «Разберись и возвращайся», — сказала так, будто посылала ремонтника чинить кран.

— Месяц, — добавила она, не поднимая глаз от бумаг. — Потом ты возвращаешься, и разговор о командировках закрыт. Твой брат уже спрашивал, когда ты снова будешь в городе.

Он не ответил. Это был её способ сказать, что она знает больше, чем говорит.

Он собрал папки, убрал в портфель и поставил портфель на стол у окна. Углы параллельны краю стола.

Душ он принимал долго, горячий, до покраснения кожи. Вода текла по шраму, который шёл от виска к темечку. Джулиан не думал о нём. Он думал о фразе про город, который знал, как зовут Мэттью Дойла.

Он выключил воду и стоял, слушая, как капает. Кап, кап. Как в домах, где протекла крыша и никто не чинит. Кафель под ногами был белый, безупречный, гостиничный. На таком кафеле ничего не остаётся: ни пятен, ни следов, ни воспоминаний. Утром придёт горничная, протрёт, и будет чисто.

Он растёрся жёстко, без нежностей, как протирают оружие, обернул полотенце вокруг бёдер и посмотрел в зеркало.

Зелёные глаза. Прямая спина. Лицо, которое могло бы принадлежать актёру из рекламы дорогих часов, или хирургу, или политику, или тому, кто продаёт людям ненужное, потому что смотрит так, что им хочется купить. Шрам от виска к темечку, бледный, рельефный, как дорога на карте. Он его не прятал. Люди любят шрамы: те делают их интересными, а тех, кто их носит, сложными. Когда спрашивали, он отвечал: служба, пуля по касательной. История была хорошая и ничего не стоила. Джулиан Кроу не был сложным. Он был прямым, как нож. Но и нож бывает красивым, если правильно положить на свет.

На левом плече дракон. Тёмный, детальный: чешуя, крылья, пасть. Он перекрывал то, что было раньше. Джулиан не смотрел на то, что под драконом. То, что под драконом, было. Дракон есть.

Белая футболка, чёрная куртка, тёмные прямые джинсы без дыр и потёртостей. Потёртостей он не носил. Потёртость это износ. Он поправил часы на запястье.

На улице пахло осенью и выхлопом.

Миннеаполис в сентябре не знал, чего хочет. Лето цеплялось за тротуары тёплым асфальтом, но воздух уже стал прозрачным и жёстким, как первое предупреждение. Люди шли по Николет-авеню в куртках, наброшенных на плечи: не надетых, а именно наброшенных, будто не решились. Бюро погоды обещало к выходным похолодание. Бюро погоды не знало ничего.

Из пекарни, которая работала допоздна, тянуло корицей и горячим сахаром, и у Джулиана свело челюсть. Он прошёл мимо, не ускоряя шага. Он не любил этот запах. Никогда. И не спрашивал себя почему.

Телефон в кармане коротко дрогнул, один раз, будто кто-то постучал изнутри. Он знал, кто, не доставая: одна буква на экране, «А.». Брат звонил третий раз за неделю. Джулиан шёл дальше, не ускоряя шага, и только дракон на плече на секунду стал горячим.

Шёл чуть медленнее потока: торопящийся человек выглядит слабым. В каждой витрине шёл он сам, высокий, светлый, в чёрной куртке. У закрытой аптеки сидела старая овчарка и ждала хозяина. Он глянул на неё и пошёл дальше.

Он думал о записках. Люди пишут то, что лежит на поверхности: «устал», «прости», «достаточно». А то, что под этим, уходит вместе с ними. Другие искали мотив. Джулиан искал управление. Мотив можно подделать, а структура всегда оставляет след.

Есть люди, которые убивают руками. Есть те, кто убивает словами. И есть те, кто умеет сделать так, чтобы человек убил себя сам: без приказа, без угрозы, чем-то другим, что не оставляет следов в протоколе, потому что следы внутри. Он встречал таких дважды. Один сидит. Второй до сих пор ходит где-то, и никто не знает, что он ходит. Джулиан знал. Но доказать не мог. Пока.

Бар назывался «The Local», и это было место, куда приходят пить, а не притворяться.

Джулиан выбрал его без причины, вернее, без причины, которую мог бы сформулировать. Просто свернул, увидел вывеску, почувствовал. Иногда тело знало то, что голова ещё не успела.

Внутри было темно и тесно. Низкий деревянный потолок с трубами, которые не прятали, а красили в чёрный. Кирпичные стены, на них чёрно-белые рамки: мосты, реки, люди, которых никто не знал. Пахло пивом, деревом и старым табаком, который давно впитался в кресла. Играл блюз, тягучий, с гитарой, которая держала ноту, как человек, не желающий заканчивать разговор. Би Би Кинг, The Thrill Is Gone.

Он сел у стойки, не в углу и не в центре, а между: оттуда видны и дверь, и зеркало за бутылками. Бармен, толстый, рыжий, с бородой лесоруба и выцветшим якорем на предплечье, налил, не спрашивая марку. Джулиан не возразил. Бурбон был хорош.

Он сделал первый глоток и почувствовал взгляд. Не услышал, не увидел: почувствовал, как лёгкий сквозняк на коже.

Не обернулся. Посмотрел в зеркало, старое, с тёмными пятнами по краям, где бутылки казались выше, а лица уже. За три стула от него сидела женщина. Тёмные волосы чуть ниже плеч, не убраны, просто лежат, как лежится. Левое плечо открыто, рубашка сползла, и она не поправляла. Бокал с чем-то прозрачным. Она смотрела в телефон, но минуту назад смотрела на него, и он это знал.

Он допил, повернулся на стуле, медленно, будто только сейчас заметил, что в баре есть другие люди.

— Не помешаю?

Она подняла глаза: карие, смешливые. Не красавица в журнальном смысле, а в другом: красота, которая приходит на третьем взгляде.

— Зависит от того, что вы собираетесь сделать.

— Пока ничего. Сижу.

Она улыбнулась уголком рта.

— Хороший план.

— Я вообще-то агент ФБР. Мы умеем сидеть.

Она моргнула, потом рассмеялась, коротко, по-настоящему.

— Серьёзно?

Он показал бейдж. Не для дела, просто так. Реакции всегда были разными, и каждая что-то говорила о человеке. Эта сказала, что она не испугалась и не впечатлилась: смотрела на бейдж, как на меню в ресторане, с интересом, но без трепета.

— Далеко от дома.

— Командировка.

— Опасная?

— Не скажу, даже если да.

— Почему?

— Тогда вы уйдёте, а я этого не хочу.

Она прищурилась, оценивая. Не бейдж и не внешность, а то, что за ними. Он знал этот взгляд. Видел его редко, потому что редко давал повод.

Её глаза скользнули выше, к виску.

— Откуда шрам?

— Служба.

— Пуля?

— По касательной.

— Больно было?

— Не помню.

— Хороший ответ, — сказала она. — Я бы такой записала.

Он отметил это и не стал спрашивать.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Джулиан.

— Просто Джулиан?

— Пока просто.

Она допила бокал, поставила его и повернулась к нему полностью: колено к колену, локоть на стойку. На левом запястье, у самой ладони, была царапина, свежая, длинная, будто от кошачьих когтей. Она не прятала её, но и не показывала. Просто была. Джулиан посмотрел на царапину и не спросил.

— Я Кейт, — сказала она.

Имя прозвучало с запинкой в полвдоха, как пальто, которое примеряют перед зеркалом. Он счёл это кокетством.

— И если вы собираетесь продолжать в этом духе, мне нужен ещё один коктейль.

Он заказал два: ей то же, себе ещё бурбон.

— Ну и зачем вам это? — спросила она, принимая бокал.

— Что?

— Вечер с незнакомкой в чужом городе. У вас же дело. Агенты по делу в барах не сидят.

— Откуда вы знаете, что делают агенты?

— Фильмы.

— В фильмах они ещё и по крышам прыгают. Я не прыгаю.

— Жаль.

Он посмотрел на неё. Сказала легко, без подтекста. Или с подтекстом. С такими, как она, не поймёшь: игра это или манера.

— Я работаю лучше, когда не думаю о работе.

— Все так говорят. И все врут.

— Я не все.

— О, скромность. Главное качество агента ФБР.

— Одно из.

— А какое главное?

Он наклонил голову и посмотрел на неё так, будто она уже дала ответ и просто ещё не знает об этом.

— Знать, когда человек врёт.

— И я вру?

— Сейчас нет. Но будете.

Она рассмеялась, дольше, чем в первый раз, и откинула волосы со лба: так она делала, когда ей было хорошо.

— Ладно, агент Джулиан. Раз вы знаток лжи, скажите, что я скрываю.

— Вы не одна. Не в смысле компании, а в смысле: у вас кто-то есть. Мужчина, который думает, что вы дома. Или у подруги.

Улыбка исчезла на секунду. Потом вернулась другой, той, что прикрывает.

— Хороший трюк. Если бы вы не ошиблись.

— Я не ошибся.

— У меня никого нет. Вы промахнулись, агент.

Он не поверил. Но настаивать не стал: спорить с женщиной о её жизни значит тратить время.

— Тогда простите.

— Вы не прощения просите, — сказала она. — Вы проверяете, как я отреагирую.

Он поднял стакан. Ответ был бы лишним.

Они разговаривали. Он не спрашивал о работе, это было скучно. Она не спрашивала о деле, это было умно. Говорили о городе, о холоде, который идёт, о баре, о том, почему она здесь одна. Она ответила «просто так». Он знал, что это неправда, а она знала, что он знает.

— Я здесь, потому что мой кот умер, — сказала она вдруг.

Он не ждал. Она смотрела в бокал, и это уже не было «просто так».

— Сочувствую.

— Его звали Майкл. Как архангела. Но он был просто рыжий и толстый. Спал на моей подушке. И вот.

Она допила, поставила бокал. В глазах не было слёз, но было то, что он узнал: усталость от потери. Как будто жизнь это рюкзак с дырой, и всё время что-то высыпается, и ты уже не нагибаешься.

Джулиан этого не чувствовал. Он видел.

— Майкл хорошее имя для кота.

Но она улыбнулась, значит, сказал правильно.

Музыка сменилась, что-то помедленнее, с пианино. Он наклонился ближе: не резко и не жадно, а так, как садится тень, когда солнце опускается. Она не отстранилась.

— Здесь шумно.

— И что?

— Я знаю место.

— Вы в городе первый день.

— Я знаю место, — повторил он. Баритон с хрипотцой, которая в этот час делала слова тяжёлыми, как монеты.

Она решала. Подалась вперёд, остановилась, снова вперёд и осталась.

— Ладно.

Он встал первым и протянул руку. Пальцы у неё были прохладные.

У двери она обернулась.

— Вы точно знаете, куда мы идём?

— Нет.

Это была правда. Редкая для него вещь.

Она засмеялась в третий раз, и этот смех был лучшим, потому что в нём не было проверки.

Воздух на улице стал холоднее, или ему показалось. Фонари на Николет-авеню бросали на тротуар жёлтые круги, и они шли через них, как через лужи света: он чуть впереди, она рядом.

На углу у банка стоял человек в сером пальто. Не курил, не смотрел в телефон, просто стоял. Джулиан отметил его, как отмечал собаку у аптеки, и не обернулся.

— Вы всегда идёте первым? — спросила она.

— Да.

— А если я захочу повернуть?

— Повернёте.

— А вы?

— Догоню.

Она хмыкнула, но шаг ускорила: не чтобы обогнать, а чтобы быть рядом. Плечо к плечу.

Где-то за кварталами, за крышами, за рекой, которую он не видел, но знал, город спал. Или не спал: города не спят, они притворяются, и этим тоже похожи на людей.

Четыре человека. Четыре самоубийства. Четыре кирпича вместо компьютеров. Четыре последние фразы, сказанные тем, кто не понял. И одна, про город, который знал, как его зовут.

Два телефона ведут сюда. Если он прав, следующий будет через месяц. Если не прав, следующий будет тоже, и он не узнает, почему.

Он найдёт. Он всегда находил.

Но это завтра.

А сейчас были бурбон и холод миннеаполисской ночи. Царапина на левом запястье Кейт, свежая, длинная, будто от кошачьих когтей. Кот, которого она похоронила. «Просто так», которое не было просто так.

Он не думал об этом. Пока.

Глава 2

Местные

Он проснулся в начале седьмого. Правая половина кровати была смята и уже остыла.

Имя он помнил. Это было странно: он не запоминал имён. Имена были ярлыками, а ярлыки он клеил на то, что собирался использовать. Кейт. На тумбочке лежала салфетка с номером, написанным угловатым торопливым почерком. Он посмотрел на неё секунду, смял и бросил в корзину. Потом постоял над корзиной, глядя на белый комок, и не стал думать, почему постоял.

Здание муниципалитета на Южной Четвёртой выглядело так, будто его строили, чтобы напомнить: время здесь течёт иначе. Розовый гранит, тяжёлые своды, узкие окна. Романский стиль, который не просит восхищения, а требует уважения. Джулиан поднялся по ступеням без спешки. Спешка выдаёт нетерпение, нетерпение выдаёт слабость.

Внутри пахло старым ковром, остывшим кофе и бумагой. Запах, который въедается в государственные стены и становится их голосом. Но на третьем этаже к нему примешалось другое, сладкое и тёплое: кто-то ел булочку с корицей. Джулиан остановился на площадке на полшага дольше, чем нужно. Челюсть свело. Он дышал ртом, пока не дошёл до конца коридора, и сел за свой стол спиной к тому, откуда тянуло.

Пять столов, четыре заняты. Пятый, у окна, стоял пустой: новенький ноутбук, телефон, ничего лишнего. Люди за остальными делали вид, что заняты, и краем глаза следили. Федерал из Вашингтона. Чужой. Он считывал это мгновенно, как другие считывают погоду, и ему было не всё равно: ему нравилось. Взгляд, который не любит, всё равно взгляд. Ему нужно было, чтобы в комнате кто-то смотрел на него.

Он умел читать людей так, как читают небо те, кто живёт под открытым: по необходимости. Давно, и не по своей воле.

Он открыл ноутбук и положил рядом четыре папки. Тоби прислал утром то, что он просил: выборку по способу совершения. Ранее осуждённые за компьютерное мошенничество и несанкционированный доступ, освобождённые в Миннесоте за последние полгода. Одиннадцать имён, у каждого фотография, срок, адрес и куратор. Обычная рабочая выборка, из тех, что любой следователь составляет первой. Он пробежал её глазами, ничего не выделяя. Имена как имена. Один из этих людей не доживёт до конца недели, но Джулиан этого ещё не знал.

Шаги он услышал раньше, чем увидел человека. Тяжёлые, размеренные, с лёгкой хромотой на правую ногу, вросшей в походку, как у тех, кто много лет носит кобуру на одном боку. Рей Колдуэлл появился в проёме и заполнил его собой. Крупный, седой, в пиджаке, который жал в плечах. Лицо обветренное, глаза серые, маленькие, внимательные. Не враждебные. Усталые и настороженные.

— Кроу?

— Да.

— Колдуэлл. Рей. — Руки он не протянул. — Вам выделили стол. У окна.

— Вижу.

Рей подошёл на расстояние, где можно говорить, но не вторгаться. Джулиан отметил, что расстояние выбрано точно. Он сам выбрал бы такое же.