Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее

Его руки жестко перехватывают мои запястья. Кайан дергает меня на себя, впечатывает в свою грудь так сильно, что у меня выбивает дыхание.

— Потому что это вы.

Шадхар зарывается пальцами в мои волосы, рывком наклоняется и впивается в мои губы.

Глава 29

Я замираю на мгновение от неожиданности, а потом подаюсь вперед. Обхватываю Кайана руками, открываюсь навстречу его жаркому поцелую, позволяю его языку проскользнуть в мой рот и ласкать меня.

Вкус губ обжигает не хуже крепкого алкоголя, пьянит и заставляет кружиться голову. Запах Кайана, металл, хвоя и что-то еще, необузданное и горячее, сметает все барьеры и страхи. Его руки скользят по моей спине, сминая ткань платья, прижимая к горячей груди. Его гладкая кожа под моими пальцами пылает, пока я качаюсь его рельефных напряженных мышц.

— Бездна, Элис… — голос Кайана дрожит, когда он отрывается лишь на секунду, в которую, мне кажется, я готова задохнуться.

Шадхар снова целует, а потом, сжимая мои бедра, одним плавным, сильным движением усаживая меня прямо на край лабораторного стола. Флаконы со звоном сдвигаются. Кажется, что-то падает и рассыпается… Важно ли?

Бедра Кайана оказываются между моих колен, он прижимается ко мне так плотно, что я чувствую его откровенное желание.

Жесткие губы смещаются сначала к уголку рта, потом короткими прикосновениями все ниже, заставляя кровь бежать быстрее, разгоняя жар, который неизменно сосредотачивается внизу живота. Кайан легко тянет за волосы, вынуждая запрокинуть голову.

Его горячее дыхание обжигает распахнутый ворот платья. Шадхар легонько прикусывает чувствительную кожу на шее, там, где безумно бьется пульс, а потом проходится по этому месту горячим языком.

Я не могу сдержать тихого, прерывистого стона.

Но внезапно пальцы Кайана на моей талии каменеют. Он судорожно вдыхает, словно ему не хватает воздуха, и резко, почти грубо отстраняется. Я невольно подаюсь вперед в желании продолжить.

А потом распахиваю глаза, сталкиваясь с жестким взглядом. Зрачки шадхара все еще вытянуты в вертикальную щель, а радужка полыхает расплавленным золотом. Но я чувствую, что все уже изменилось.

Кайан отходит еще на шаг и поправляет рубашку, которую я, оказывается успела почти снять.

— Так нельзя, Элис, — произносит он. Голос звучит хрипло, но в нем уже слышны нотки знакомого тона Главного шадхара. — За вас все решает алкоголь в вашей крови.

Это как будто выбивает из легких воздух. Серьезно? Он думает, что я просто надышалась спиртом? Настолько не соображаю, что готова кинуться на первого встречного мужика?

А сам он, значит, благородство во плоти? И это не он сейчас меня первый поцеловал?

Возбуждение мгновенно отступает, остается только жгучая обида. Становится невообразимо душно. Сердце колотится где-то у горла. Глаза щиплет. Это просто из-за того, что плохая вытяжка, определенно.

— Какое благородство, шадхар Рад’Исент! — язвительно отвечаю я.

— Шадхар не должен быть благородным, — спокойно отвечает он, но его глаза все еще остаются нечеловеческими. — Он должен расследовать дело.

Мои пальцы дрожат, а я… я все еще сижу на этом гребаном столе с задранной до колен юбкой. Кайан даже не думает помочь мне спуститься, наоборот, прячет руки за спину, как будто это не его пальцы только что сжимали меня.

Поправляю платье и спрыгиваю со стола. Судорожно запускаю руку в карман и нащупываю сложенную бумагу со сломанной сургучной печатью. Выхватив ее, я делаю шаг вперед и с силой впечатываю конверт в твердую грудь шадхара. Он невольно сжимает пальцами письмо, а в глазах мелькает удивление.

— Вот и расследуйте! — цежу я сквозь зубы, стараясь не повышать голос. Незачем об этом знать всему поместью. — И покиньте мою лабораторию!

Я отворачиваюсь и опираюсь обеими ладонями на столешницу. Секунда, две не происходит ничего.

— Вон! — уже рычу я.

Раздается шуршание сминаемой бумаги, твердые удаляющиеся шаги, и с грохотом захлопывается дверь в кабинет.

Ушел. Он ушел.

В груди разливается едкое разочарование — оказывается, я все еще надеялась, что он попытается взять свои слова назад. Дурочка.

Оставшись одна, я с остервенением собираю все, что рассыпалось, перекладываю сто раз баночки с места на место. Едва сдерживаю желание смести все с этого стола к чертовой матери.

“За вас все решает алкоголь в вашей крови”.

Какой же самонадеянный, непробиваемый индюк! Я с силой стискиваю край каменной столешницы, мысленно проклиная и шадхара, и собственную слабость.

Я выскакиваю из лаборатории, распахивая дверь в оранжерею. Хоть какое-то проветривание. В лицо бьет прохлада, которая не в силах остудить возмущение, ккипящее в крови.

— Госпожа? Все в порядке? — Бенджи, который как раз что-то укрепляет на крыше у входа, взволнованно всматривается в мое лицо.

— Все хорошо, — я пытаюсь улыбнуться, но улыбка получается вымученной. — Просто душно. Проверь завтра воздуховод с лаборатории.

Не уверена, что он мне поверил. Но не рассказывать же ему, что приз главного козла вечера получает Главный шадхар?

29.1

Я возвращаюсь к медному перегонному кубу. Дефлегматор работает, капли чистого спирта мерно падают в колбу, но работа не приносит мне того успокоения, которое мне сейчас нужно. Я механически меняю емкости и едва дожидаюсь, когда закончится процесс.

Закончив, забираю свою эфиролитовую лампу и плетусь на кухню. Очень боюсь встретиться там с Рейнаром и особенно с шадхаром. Боюсь, что не сдержусь и разобью об него пару глиняных тарелок. А лучше надену на голову медный таз и хорошенько постучу.

Но все иначе. Меня встречает теплый свет свечей на столе, умопомрачительный запах тушеного мяса с травами и… тишина.

Я даже замираю на пороге от неожиданности.

— Нет тут твоего шадхара, — говорит Бродяга, восседая на столе с куском вяленого мяса в руке.

— Он. Не. Мой, — четко проговариваю я, подумывая, а не уйти ли сразу в комнату.

— Садитесь, Элис, — Марта достает одну из тарелок, которые я планировала разбить о шадхара, и начинает накладывать рагу. — Вам надо поесть, а то даже не обедали. Горячее выгоняет дурные мысли.

Ее цепкий взгляд мгновенно окидывает меня с головы до ног, немного задерживается на шее, но вопросов она не задает. Я касаюсь подушечками пальцев того места, где прикусил кожу шадхар. Немного жжет — явно остался след.

Черт.

Я делаю вид, что поправляю волосы, и стараюсь прикрыть шею. Завтра надо будет повязать платок — в отличие от арканов у меня нет быстрой регенерации.

Присаживаюсь за стол, а Марта ставит передо мной дымящуюся тарелку. Я какое-то время просто смотрю на нее. Пахнет вкусно. И выглядит так же. Но кажется, что даже маленький кусочек в горло не полезет. Да еще голова начинает болеть — похоже, похмелье.

— Простите мне мою самодеятельность, что не стала вам в столовой накрывать, — говорит Марта. — Решила, что лучше тут, в тепле и уюте.

— А арканы? — решаю уточнить я.

— Они уехали еще днем, никто из них не возвращался, — отвечает Марта, возвращаясь к плите.

Бродяга переползает поближе ко мне и заглядывает мне в глаза.

— Слушай, хозяйка, я тут подумал... Зачем нам вообще нужен этот шадхар? Орет, рычит, запрещает все подряд. Может, они насовсем и уедут? А если вернутся… Хочешь я шадхару в сапоги… Ну, того!

Я невольно фыркаю.

— Боюсь, Бродяга, после такого сюрприза из тебя точно сделают воротник, — отвечаю я, беря вилку.

— Пусть попробует поймать! — енот воинственно сжимает кулачки. — Нечего тут хозяйку расстраивать. А то ходит такой весь из себя ледяной, а сам... Тьфу!

Марта лукаво смотрит на Бродягу — явно же понимает, о чем он. Да тут и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сложить два и два. Я краснею и от раздражения прикусываю щеку.

Экономка наливает мне травяной чай и садится напротив, подперев щеку рукой.

— Некоторые мужчины носят броню толще, чем стены этого поместья, Элис, — тихо и задумчиво произносит она. — Они привыкли ждать удара в спину. Они боятся чувствовать тепло. Иногда делают что-то плохое, всего лишь пытаясь защитить кого-то.

— Значит, пусть мерзнет, — бурчу я, хотя уже становится намного легче.

Холод и отстраненность? Плевать. Пусть быстрее делает свое дело и сваливает на все четыре стороны. Я привыкла жить одна и надеяться только на себя. А тут у меня есть еще Марта, Бенджи и даже Бродяга. Уже намного больше.

— К тому же, Элис, — вздыхает Марта, как будто говорит всем известные истины. — Шадхар обладает гораздо большим опытом. Во всем. И он знает, что общество не прощает некоторых ошибок.

— Я… учту, — отвечаю я.

Наверное, она права. По крайней мере, мне уже нужно считаться с правилами того мира, в котором я оказалась. Если уж мне повезет, и дело разрешится в мою пользу, как-то жизнь налаживать здесь надо будет.

Поблагодарив за ужин и почесав довольного енота за ухом, я ухожу к себе в комнату.

В камине потрескивают дрова. За ставнями слышится рокот волн. Заворачиваюсь в теплое покрывало и устраиваюсь у огня с дневником матери Элис. Так уж вышло, что читаю его я не по порядку. Ощущение, как будто вырываю из чужой жизни эпизоды. Маленькие радости. Иногда — слезы. Часто — опасения и страхи. Чужую любовь и заботу.

Эти записи есть, а человека уже нет. Интересно, а в том мире что со мной? Умерла?

Губ касается грустная улыбка. Вероятно, так и есть. В темном дворе, в грязной луже. Что осталось после меня? Несколько побрякушек, съемная квартира и недоделанные заказы на работе. Даже дневника такого не осталось.

Перелистываю несколько страниц, где описывается то, как они с Элис ходили гулять на побережье. Но затем мой взгляд цепляется за текст, написанный куда более нервным, дерганым почерком с сильным нажимом пера.

Мама Элис пишет про оранжерею. Именно то, что мне и сказала Марта.

“Я больше не могу туда ходить. Сердце начинает бешено колотиться, а потом замирает, стоит мне только переступить порог”.

Похоже, оранжерея действительно была душой дома, которая была жива только пока был жив старый хозяин. А потом существовала уже по инерции.

“Система автоматического полива, которую муж с такой любовью собирал своими руками, окончательно вышла из строя. Теперь приходится носить воду тяжелыми ведрами вручную.

Я даже однажды подумывала нанять работника из Гримспорта починить ее. Но тот потребовал от меня план. План я не нашла…”

Надо будет сказать об этом Бенджи. Пусть присмотрится хорошенько, может, сам разберется. И можно еще спросить Кайана… Нет. Пусть Бенджи сам и спрашивает, не находился ли план в документах. Если он где-то и будет, то только там.

Перелистываю несколько страниц. Уже ближе к последним записям. Снова об оранжерее: похоже, она все-таки туда ходила, даже когда Крауг устроил там эти все подпиленные ловушки.

“Удивительно, но на фоне увядания и пробирающего до костей холода, один единственный цветок чувствует себя превосходно. Помню, Генри привез его из своей последней поездки к разлому и долго мучился, чтобы тот прижился.

Однажды Генри вернулся из оранжереи с сияющими глазами, воскликнув, что понял. Но мне не рассказал… Я думала, цветок погибнет сразу, как не стало моего мужа. Но он жив. А теперь… Теперь разрастается и кустится еще больше! Не могу понять”.

Меня словно бьет током. “Цветок”. Мать Элис не знала, что это за цветок. Получается, этот тот самый? Который я не смогла найти в определителе?

Я же сама ломала над этим голову: как он смог выжить в насквозь промерзшем помещении без магии и нормального ухода? А теперь… Теперь он как будто загибается. Что за решение нашел старый граф? И чем этот цветок такой ценный? Как мне понять?

Мой мозг начинает лихорадочно выстраивать новые логические цепочки. Мне нужны записи отца Элис. Не документы, а именно старые-старые журналы. И об этом мне снова придется просить шадхара.

Чувствую, как пальцы сжимаются в кулаки. Кажется, мне пора спать.

Я подкидываю еще полено в камин. Дневник матери Элис возвращается на свое законное место под матрас. А я переставляю эфиролитовую лампу на прикроватный столик и забираюсь под шерстяное одеяло, которое натягиваю до самого подбородка.

До меня доносятся едва слышные шаги по коридору. Я узнаю эту поступь из тысячи. Шаги останавливаются у моей двери. Замираю, даже дышать перестаю. Половина меня хочет, чтобы шадхар зашел. Конечно, чтобы выставить его из комнаты. Вторая половина тихо сжимается, напоминая, что не готова с ним разговаривать — ей все еще больно.

Наступает тишина, в которой я только и могу, что отсчитывать удары своего сердца.