Метод бамбука: профориентация от гипотез

Для того, чтобы вам было проще объяснить ребёнку свою позицию и то, как базово устроен мир работы, можете ответить на эти вопросы:

Что для вас «работа»?

А что – «труд»?

Как вы понимаете понятие «профессии»?

Есть ли она у вас?

И если есть, то какая?

Перед вами не стоит задача общаться с детьми? Неважно! Всё равно подумайте моими словами. Будет здорово, если вы будете записывать свои мысли по ходу чтения. Например, ответы на мои вопросы, вдумчиво – от руки, в отдельной тетради, пусть даже электронной или прямо тут – на полях. По секрету: я сама часто пишу в своих книгах, так что не стесняйтесь! Всё-таки, я задумывала эту книгу как путешествие к себе и своему делу, которую мы пройдём вместе, и неважно – кто вы и к какой социальной группе относитесь. Попробуйте отнестись к «Методу бамбука» как приключению по поиску сокровищ и знаний о своей личности внутри себя.

Анализ моего здоровья – и моих ограничений тоже помог бы мне в будущей профориентации. Неочевидный пункт, да? На деле наше тело и здоровье – это не только дар, но условия задачи, из которых стоит исходить при выборе профессии. Если бы я знала о своей предрасположенности к депрессии и БАР… А мой синдром Аспергера обнаружили бы раньше, моя жизнь стала бы значительно проще. Как минимум потому, что я понимала бы один из источников отличий от других людей.

Почему я так устаю от социального взаимодействия? Почему мне делают замечания, хотя я не делала ничего плохого? Почему мне так некомфортно смотреть в глаза даже любимым людям, а звуки так сильно влияют на меня? Ответы на эти вопросы я нашла только на 26 году жизни, когда многое уже было позади – и подростковый возраст, когда любые отличия и невозможность вписаться вызывают не только психологическую, но и физическую боль, и разрушенные из-за этого отношения, и многое другое.

Довольно долго мне казалось, что я просто интроверт, стремящийся к одиночеству в силу среды, в которой я родилась и развивалась. На самом же деле мои предрасположенности, атмосфера в семье и сложившиеся обстоятельства наложились на данные по здоровью, и умножились, переплетаясь в сложном узоре. Зная больше о своих ограничениях и возможностях, уходящих корнями в моё здоровье на ранних этапах, я бы относилась к грядущим испытаниям проще и была бы более подготовленной к ним.

В том возрасте мне не хватало внимания к моим интересам и непредвзятого отношения к ним.

Мне ещё относительно повезло, потому что у меня был период в подростковом возрасте, когда зона возможных и позволяемых старшими проб немного расширилась, но в целом… Я могла бы быть куда более счастливым ребёнком, если бы меня отдали в биологический кружок или ту же художественную студию вместо подготовительной группы для «одарённых» где меня мучали логическими задачками (после неудачной попытки разместить меня в детском садике). Детский лепет – не вздор. Ребёнок – не телепат, и не будет им, пока люди как вид, не выйдут на новый виток эволюции. И то вряд ли, согласитесь. Если вы испытываете сомнения, вспомните себя: какими вы были в возрасте 3-7 лет?

Чем больше у ребёнка будет накопленного опыта в безопасной среде, тем лучше – в будущем ему будет проще выбирать. Осведомлённость и понимание себя – это не только важный элемент жизни в современном мире информации, но и основа для благополучия человека в целом. Большое количество опыта расширяет кругозор и делает мышление гибким, что поможет удерживать позиции в ускоряющемся и меняющемся по щелчку мире. Лучше ваш ребёнок перепробует 100500 вещей (даже если эти поиски будут стоить дорого), чем уткнётся во что-то одно, а потом потратит на это драгоценные годы жизни, обнаружив разбитое корыто.

Ребёнок – как губка, и это можно использовать не только в своих интересах. Родители и окружение ребёнка – это его первые учителя, поэтому так важно, как они себя ведут, что высказывают вслух, и о чём молчат. У прошлых поколений было немало установок на тему того, что дети – существа нечувствительные, однако последние исследования лишь подтверждают то, что любой ребёнок очень чутко воспринимает обстановку и любые изменения в ней.

Легче будет разобрать на моём примере: какие установки о работе, труде и профессии появились у меня в возрасте 3-7 лет при наблюдении за родителями и моим окружением? Списком укажу те, что всплывут у меня первыми: «Работа – это безопасный и одобряемый способ уйти от реальности/боли» (потому что моя мама работала как проклятая, чтобы вырваться из семьи и пореже появляться дома, боролась за свою эмансипацию), «Работа – это боль» (и мой отец, и мать, и бабушка часто приходили домой измученными), «Деньги и ресурсы всегда достаются тяжело» (меня за всю жизнь часто упрекали в том, что я не ценю того, что в меня вкладывают родные, как они страдают ради того, чтобы поддерживать мою жизнь).

А теперь представьте, что таких установок и их вариаций может быть великое множество – внутри каждого ребёнка. И внутри вас их тоже немало: как негативных, так и позитивных; о жизни и профессии, о разном.

Всегда помните – ребёнок смотрит, и с ребёнком можно и нужно говорить. Ему стоит объяснять и разъяснять непонятный в начале мир, где всё принимается им за чистую монету, ведь он не знаком ни с ложью, ни с социальными играми, в которых ему предстоит участвовать в будущем.

Рыцарь всегда там, где драконы

У меня спросили, с кем я хочу остаться: «С папой или с мамой»? Над нашим домом сгущались тучи, я предчувствовала разрыв – и внутри меня жило ожидание разверзшегося грома.

– С мамой, – ответила я на очевидный для себя вопрос; если выбирать из двух зол, то её сторона была меньшим из них. Я стояла посреди своей узкой комнаты, больше похожей на вытянутый белый гроб или темницу. С пиратским кораблём из Лего, кроватью за дверью слева, шкафом справа. В его нижнем отсеке – всё моё приданое из игрушек. Кубики, динозавры и плюшевые животные, которых я уже не помню. Кроме одного – моего любимого фетрового кита – цвета налитой, выдержанной, донной бирюзовой морской волны, которого я обнимала по ночам.

Молнии метались и сверкали за пределами моей двери, чаще всего закрытой, но отдалённый шум прибоя говора и ссор с каждым днём подходил всё ближе. И – бум! Стал раз за разом разбиваться шквалом об отделявшие нас стены. Стенки моего кокона, в который я заворачивалась всё сильнее, чтобы не видеть и не слышать. Я понимала, даже не осознавая, что не могу ничего изменить в отношениях взрослых. На развернувшемся поле боя мне не было места, как яблоку раздора. В том, что именно с меня всё и началось, сомнений у меня не возникало. Детская жизнь не знала ничего, что было до: каким бы ребёнок не был умным, в семь лет ему никогда не хватит мудрости, чтобы взглянуть назад, в корни поколений, и понять, что любые семьи и их конфликты – во всех смыслах – брали начало задолго до его рождения. Уже тогда я была настолько убеждена в своей вине, дополнительно приписываемой мне почти каждым членом семьи по любому поводу, что не видела света в конце тоннеля. Я убегала: и в мыслях, и на деле, не надеясь на счастливый конец.

Когда мама пришла ко мне с этим вопросом, я хотела отступить в дальний правый угол, нишу, в которой вместо кукол были расставлены книги. В них я бы нашла своё утешение. Тело оцепенело, и сдвинуться не получалось. Я представляла, как помещусь в то пространство, скрутившись в колесо. А ещё лучше – спрячусь внутри книги.

«От меня опять что-то нужно?» – от одной этой мысли я была готова сжаться всем телом, свести своё существование к маленькой точке на полотне реальности.

В тот раз я легко отделалась: услышав ответ, мать удалилась. Я выдохнула и осела на ковре. Разделить переживания было не с кем – с нянями о бурлениях в семье я говорить не осмеливалась и так боялась, что и они уйдут, что первое время удерживала их подле себя любыми способами. Начиная от болезненных обострений, заканчивая вопросами обо всём на свете и беседами на основе прочитанного. При этом они приходили и уходили, сменялись, и в один прекрасный день я обнаружила, что не помню их лиц, как и имён. Они стали одним организмом – и человеком – явлением в моей жизни. Заменой близкого человека с привкусом пластика.

То, что обрушилось на меня после этого ответа, перевернуло мою жизнь. Даже этот манекен, заменявший мне людей и дававший хоть какое-то ощущение близости, исчез за горизонтом. Многие эпизоды из детства я помню обрывками: они предстают передо мной запятнанными кадрами в перемешанной грязи из звуков, картин, ситуаций, вариаций, меркнущими со временем. Первую попытку изложить мой опыт жизни на бумаге я предприняла в 2019 – 2020-х, после того, как начатая психотерапия вскрыла все эти чёрные ящики с запакованными в них годами. Сдирая с себя метафорическую кожу, я оголяла все грехи: времени, людей и свои, чтобы расплатиться со всеми по счетам – что с собой, что с другими. Поднимая в памяти всё, что удавалось найти, я описывала историю насколько могла натуралистично, как раз ради того, чтобы очистить плёнку. Починить фильм, намотать его на катушку и отложить в сторону, оставив возможность его посмотреть лишь для тех, кто правда хочет и готов знать о пройденных мной ужасах войны. К счастью, я не дошла до того, чтобы опубликовать этот труд, охвативший период до моих 15 лет и разросшийся до полноценной толстой книги – но эту историю мы ещё затронем. Я надеюсь, что эта книга исполнит своё предназначение: станет последним фильмом о моём прошлом и похоронит его с достоинством на книжных полках, принеся пользу людям.

Стоило мне пожелать остаться с мамой, как спустя несколько дней мы оказались на улице. Я не понимала, почему мы не можем вернуться к моему плюшевому киту и моим книгам, ведь я вела себя прилично и не делала ничего, за что меня могли бы осудить. Полагаю, я была настолько шокирована тем, что теперь мне некуда прийти, что это притупило мои попытки осознать ситуацию. Не было смысла подниматься на лифте на 16 этаж. Смотреть из окна на площадке этажа далеко вниз, где во дворе росли молодые деревца, стволы которых были привязаны к колышкам, а корни – усыпаны чешуйчатой корой со сливовым отливом. Наблюдать за соседней игровой площадкой, где периодически бегали и играли незнакомые люди. Пытаться что-то увидеть в окнах квартир по диагонали.

Обычно я ориентировалась в любой ситуации за несколько минут, даже в социальных, включавших других людей, хотя многие аспекты взаимодействия не были мне очевидны. Меня не подводила интуиция, выработанная дома – и понимание, когда стоит сидеть тихо или прятаться. Теперь же ухватиться мне было не за что. Привычный мир разрушился, и из него я ничего не смогла забрать с собой.

Ни кита, ни книг. Ни одной игрушки. Даже одежду пришлось покупать заново. Пришлось забыть о компьютере среди лимонных зарослей, на котором я играла в любимые игры. Семья отца вышвырнула нас на улицу точно так же, как он выкинул кота – лёгким взмахом руки. И что, что квартира была куплена на деньги двух семей пополам? Деда со стороны отца и всё их семейство это не волновало. Нам пришлось укрываться в двухкомнатной квартире у бабушки, в которой ещё жил прадед. Ему было под девяносто, он редко выходил из своей маленькой комнатки, и в итоге на нас с мамой легли и обязанности по уходу за ним. И без этого хлопот хватало: весь образ жизни приходилось экстренно перестраивать заново. От покупки вещей первой необходимости до самой попытки свыкнуться с мыслью, что у нас больше нет своего дома. Наверное, именно в этот момент я раз и навсегда потеряла понятие «своего места». Соединилась с ним, чтобы никогда в нём не нуждаться – ни в «своём месте», «стране», «городе», «улице», и, в конце концов, доме. Теперь я и была своим домом, который можно было принести куда угодно. В будущем я буду часто переезжать и превращусь в свыкшегося с этой оторванностью кочевника, но до этого момента мне ещё предстояло дожить.

Возвращаясь в тот момент времени, меня пробирал леденящий ужас от того, что нужно было куда-то выходить из дома. Шёл процесс суда и разбирательств, на нас с мамой сыпались угрозы: от отца под давлением его родственников, но в основном от деда той семейной линии. Говорили, что он поднялся в девяностые и был бандитом, открывшим пекарню в Козельске на отмытые деньги, однако об этом я узнала позже. Пара его золотых зубов уже вызывала во мне отвращение и опасения, так что я чувствовала от него угрозу и без познаний о его возможном прошлом.

Ситуация осложнялась и тем, что как раз в этот период моя мама получила серьёзную травму головы. Дело было зимой; она любила кататься на горных лыжах. В тот проклятый год, когда испытаний и так хватало, и её желание хоть где-то забыть о своих проблемах было понятным, она в очередной раз вышла на склон. Не проехала она и половины, как в неё на полной скорости врезается другой лыжник. Вместе они кубарем улетают вперёд, отклонившись от маршрута. Оба врезаются в старую ель на полном ходу. Наверное, риск полной потери зрения не был самым ужасным из возможных вариантов развития событий, однако радости это не добавляло. Мама слегла: сначала на операционный стол, чтобы спасти зрение, потом на домашнюю койку. В пять утра к ней приходила женщина, ставившая ей уколы и пиявок – я не знаю, зачем они были нужны, и в чём была суть её лечения. Но «чёрные червяки» мне нравились, и моя тяга к саморазрушению, увеличивавшаяся с объёмами возложенной на меня вины, только подпитывала желание с ними контактировать. Как минимум, пиявки казались мне забавными, но я трусила ставить их себе, хоть и очень хотела.

Телефон бабушки обрывался по ночам. Однажды дед позвонил и заявил: «Я убью твою дочь, если не откажетесь от квартиры». Моя бабушка не дрогнула и не прогнулась. Её спокойный и холодный голос, как сталь, отлилась в ответ: «Раз так, попробуйте. Квартиру забирайте и подавитесь. Вам моей дочери не видать.» Она словно вспыхнула невидимым чёрным огнём – от неё шла такая мощная энергия, что всё моё тело покрылось мурашками и разбегавшимися искрами электричества. Я стояла за углом комнаты и слушала. Будь я более открытой в своих эмоциях, наверное, у меня бы упала челюсть на пол от проявленной ей смелости. Меня распирало от гордости, но во внутреннем котле рождалось кое-что другое – будущий огонь моего сопротивления. Тогда я узнала, как выглядят волевые женщины, прочувствовала это всем телом и душой. В тот миг я словно прикоснулась к своей, таившейся внутри тьме, и нашла в себе роль, нет, теневую часть личности, готовую разрушать и выжигать всё на своём пути. Став свидетелем этого разговора, я приняла решение отстаивать свою семью до конца, не ожидая благодарности, даже если все пойдут против меня и моей верности. Уснув на диване рядом с бабушкой, следующий день стал для меня новой страницей в истории.

От меня и так ожидали многого, но теперь соблюдение всех негласных предписаний стало вопросом гордости. Я перестала ныть от того, что приходилось рано вставать, ела, что давали, не распинаясь (в более раннем возрасте я отнекивалась от всего подряд), и вернулась в школу, подняв к небесам знамя своих будущих побед. Мне хотелось показать, что нас не сломить, что меня так просто не победить – и не уничтожить. Тогда я начала воспринимать сложности на своём пути как вызов, и игра со смертью стала не то, чтобы обыденностью, но естественной частью меня, где возможность уничтожения, вечно витавшая рядом, перестала быть чем-то большим, чем показателем уровня давления или уровнем сложности компьютерной игры.

Умер мой прадед. Все мимолётно окрасились в чёрный. Из ниоткуда всплыли далёкие родственники, которых я помнила только по давним бабушкиным застольям за п-образным столом, который она обставляла блюдами в тарелках без дна, пока я ползала под ним, как собака. Его уход стал лишь подтверждением того, что смерть – это избавление от страданий, прямо как опавший на зеркало озера лист, сброшенный деревом ради очищения. Мой секрет – тайное желание умереть – стал расти вместе с жаждой жизни. Мои дни превратились, скинув иллюзорную обёртку реальности, в тянущееся в пустоту лезвие ножа, по которому мне предстояло каким-то образом пройти. Мама выпорхнула из гнезда из колючей проволоки как только выздоровела. Наш мир, в котором осталась лишь я с бабушкой, вызывал у неё приступы тошноты и токсичное отвращение, моментально перекидывавшееся и на «счастливую» часть её жизни, в которой не было нас. Впоследствии, когда мы разговаривали с ней о том периоде времени, она уверяла меня, что испытывала вину и терзалась от разрывающих её эмоций: наслаждения свободы и тянущей вниз тоски по оставленному. Я ей не верила, пока сама не испытала что-то похожее годами позже, когда наши дороги уже навсегда разошлись.

В тот период мать работала как проклятая, запивая бесконечные вечера за компьютером вином, сидя в съёмной квартире, которую она делила со спонтанной сожительницей. Подругой назвать её было сложно, потому что у моей матери само понятие «друг» – в том смысле, в котором его понимаем мы с вами – отсутствовало. Как она мне рассказывала, её взрослый путь начался в тринадцать. Когда моя бабушка слегла из-за болезненного развода с дедушкой, мать поняла, что никто о ней не позаботится, надеяться не на кого, и пошла таким же путём трудоголика, что и я, но по другим причинам. В конце концов, каждый пытался выживать по-своему.

В моменты побеждавшей вины от ощущения того, что она – плохой родитель, мать приезжала к нам – мне и бабушке. Скоро я поняла, что играю роль красивой и ухоженной зверушки в зоопарке. Пока бабушка заботилась обо мне и пыталась вырастить, как могла, мама прилетала на всё готовое. Проводила со мной время и возвращалась в свою обычную жизнь, преподнося рабочие подвиги и ту самую заочную борьбу, ради которой она всегда меня оставляла, как то, что достойно бесконечного уважения и преклонения перед ней. Я училась в той же школе, где преподавала моя бабушка и откуда выпустилась мама, так что скоро мой энтузиазм к учёбе и защите чести семьи восприняли как должное. Поскольку обе воспитавшие меня женщины страдали от нарциссизма – мама в большей степени, бабушка – в меньшей, я стала их успешным расширением, продолжением их воли. Когда пыль улеглась, всё вернулось на круги своя, и необходимость моих побед для утоления голода их славы и самоуважения вышла на первое место. Перенести боль отверженности без потерь было сложно – как им в своих жизнях, так и мне. Можно это отрицать, но смысла нет: бабушка оставила свою семью в Монголии, потом её оставил муж, к которому она была привязана. Маму оставили одну, неосознанно выкинув во взрослый мир до того, как она была готова, и ей пришлось оставить те места, которые не давали её ранам зажить, а ей – двигаться дальше. Меня оставили, не позволив матери сделать аборт, из соображений нерушимости доброй семейной репутации, при этом покинув меня, как ребёнка и человека. Мне же пришлось перестать воспринимать родственников как «своих» и пойти по пути отстранения, потому что они приносили мне боль, а радость была слишком мимолётной, чтобы излечить меня. Они не могли исполнить роли родителей и взрослых, на которых я могла бы опереться. Вместе с решимостью ко мне пришло понимание, что каждый – сам за себя. И пусть я стремилась защитить их, на деле это означало только одно – в тот миг я была вынуждена встать в позицию силы, чтобы выстоять, оставив их позади и загородив своим щитом.

Такой была моя плата за жизнь.

Мы не умели разговаривать, открываться. И не хотели: у каждой из нас – меня, мамы и бабушки – за плечами был опыт того, как рушится мир, если впустить к себе кого-то другого. Как открываешься, распахивая объятия, и получаешь хищника, пожирающего всё живое и мёртвое. Несмотря на то, что на бумагах мы были семьёй, в реальности мы были похожи на обособленную солнечную систему, где как отдельные планеты мы двигались по собственным траекториям, когда-то разошедшимся, вокруг звезды остального мира. Каждая из нас была обречена на вечное одиночество даже в сантиметре от плеча другой.

Чтобы реализовать своё желания служения и защиты нашей общей чести, я перестроилась на боевой лад не только умом, но и телом: стала всё меньше болеть, несмотря на то, что хронический ринит по факту никуда не делся. Ухудшение зрения замедлилось: теперь за каждый год жизни я платила одной диоптрией, что было куда лучше, чем ослепнуть совсем. Ещё с первого класса меня невзлюбили за очки и отстранённость – многие считали меня по просту странной и инородной – а моя обострившаяся охота за достижениями и вовсе оставила без близких друзей. С одной стороны, мне было тяжело выстраивать отношения с другими, особенно с девушками (учитывая, среди каких женщин я существовала), а с другой – мне было не до этого. Цели, как и аппетиты постоянно росли – не только родственников, но и мои собственные, подпитываемые одобрением старших. С ранних лет я ощущала в себе дыру, которую никак не получалось залатать. Мне критически не хватало любви: сначала от родителей, потом и от самой себя. Такое, увы, часто происходит, когда дети растут в нарциссических семьях, где никто не пытается осознать проблему и как-то улучшить ситуацию. Взрослые, сами представляющие решето, неспособные удержать и взрастить любовь, не могут передать этот навык младшим. Охота и стремление покорить дальний горизонт обеспечивали меня славой и дозированной любовью – и мне ничего не оставалось, как выходить на поле битвы каждый божий день.

Стать отличницей? Легко.

Участвовать во всех школьных конкурсах, приносить медали и грамоты, от которых будут пухнуть папки, чтобы было, чем похвастаться? Дайте все!

Сидеть за уроками и книгами весь день? Отлично! За работой забудешь о болях и печалях.

Постепенно я стала появляться на уроках физкультуры и даже крепнуть – и благодаря щедрому бабушкиному питанию, и тому, что я больше не боялась сломаться. Даже если это бы и случилось, как мы помним, ранняя смерть была для меня хорошим исходом. Конечно, всю последующую жизнь мои же родственники часто выставляли меня больной и несведущей, когда это было удобно и позволяло меня заткнуть, тем самым прижав в моменте моё сопротивление, но постепенно, пусть и очень медленно, всё менялось.

Я не могла понять, почему и во что играют другие дети. В те редкие моменты, когда погоня за звёздами по каким-то причинам прерывалась, я знакомилась с миром снаружи: увлечениями и забавами других детей, трендами. Но в общем и целом я была оторвана от социального контекста. Ограничивалась догонялками и чем-то вечным, не зависящим от эпохи за окном. Но однажды за нелегальным бегом меня уличили, и классная руководительница тут же доложила об этом бабушке. Так я поняла, что моё нахождение в младшей школе, подальше от лишних глаз, меня никак не защищало. Несмотря на то, что моя бабушка преподавала английский в старшей школе, мы всё ещё делили одно здание, и стоило кому-то подняться на третий этаж и дойти до её кабинета – игра сыграна. Это поспособствовало тому, что я продолжила сжиматься внутрь и вариться исключительно в собственном соку.

Бари аравот

Конец прошлой недели провела в тоскливой спячке.