Амлет, сын Улава

Как уже можно было догадаться, наиболее ярко и понятно дух являет себя именно в ночь накануне дня совершенных лет: подобное предстояло и мне.

В сарай меня провожали все взрослые мужчины, случившиеся в округе. Живем мы не на каком-нибудь ветхом хуторе, а в настоящем городе со стенами, поэтому и мужчин оказалось неожиданно много. Жены с ними и нами не пошли: им предстояло накрывать столы.

В ночь накануне дня совершенных лет положено праздновать, с обильным угощением, возлияниями и долгими хвастливыми песнями: так все злокозненные сущности отвлекутся от будущего мужчины и попробуют насесть на пирующих, взрослым же людям, что могучим бондам, что вольным викингам, что речистым скальдам, глупые духи нипочем, особенно после пятой братины хмельного меда.

У дверей сарая мне выпоили малый ковш совсем уже соленой воды, подперли поленом закрытую за мной дверь, немного пошумели и ушли в длинный дом: пора было бражничать.

Уснул я, против ожидания, в три удара сердца – стоило коснуться мягкого сена плечом и головой.

Никогда ранее не видал я такого странного места. Будто бы иду по неширокой улице – и ее замостили серыми камнями, очень ровными и полностью похожими, и это глупо. Как известно каждому, узкий переулок, больше похожий на тропинку, и деревянными плахами укрывают редко, не то, чтобы мостить, а еще и так, чтобы вытесать такое количество совсем одинаковых камней… Кроме того, что-то мне подсказывало, что камень уложен совсем недавно, и что укладку эту проводят очень часто: раз в полный годовой оборот, а то и чаще.

Строения тоже смотрелись чудно. Были это будто и не дома вовсе, а клетки для диких зверей или опасных сумасшедших: берсерков или еще кого похуже. Толстыми прутьями, кованными с невиданным мастерством – все они оказались гладкие, выглядели круглыми на разрез и были такими же между собой одинаковыми, как и камни глупой мостовой – были забраны широкие проемы в стенах, выложенных из дорогого красного кирпича. Это было бы, наверное, правильно: дикий зверь или сумасшедший человек требуют постоянного присмотра, однако, внутри зарешеченного дома все было устроено несуразно. Кто-то посадил деревья и кусты, выкопал канавы и ямы, да поместил много еще всякого, делающего нужный присмотр сложным или почти невозможным.

Был белый день: правда, пасмурный, но дождь не шел. Идти мне пришлось долго – я знал откуда-то, что цель моя – в самом конце долгой улицы, не имеющей переулков, и состоящей из всего одинакового, мелкого и крупного.

Животные появились как-то вдруг, зримо, громко и запашисто.

Первым оказался бурый медведь – такие живут на больших островах, поросших лесом, или и вовсе на материке. Медведь сидел, выставив перед собой задние лапы (почти так, как человек), и смотрел на меня молча и со значением, плохо понятным на почти ничего не выражающей морде.

Прямо напротив бурого медведя оказался белый: беспокойный, бросающийся с громким ревом от стены к стене и явно намеренный меня немедленно сожрать, не окажись между нами решетки.

Еще были – каждый зверь в отдельной большой клетке – привычные лисы, волки и росомахи, зверь каркодил, не имеющий шерсти, но заросший толстой кожей, зверь олифант, но не такой, как на картинке в большой Книге старого Гунда, а совершенно мохнатый. Потом были твари и вовсе несуразные, видимо, волшебные: рыбы с ногами, змеи с тремя головами, очень большая каракатица, плавающая в глубокой яме с водой, огромные и небывало яркие птицы, повторявшие мое имя…

Я вдруг понял, что все это не звери, а духи. Духи, каждый из которых желал бы стать тем, кого я и ждал этой ночью – моим покровителем. В этом смысле та же каракатица или морской конь могли бы оказаться отличным подспорьем в походах, большой белый волк наделил бы нюхом и умением замечательно петь, медведь подарил бы силу и память… Однако, ноги и благоповеление асов несли меня мимо каждого из претендующих, да и не выйти им нипочем было из клеток, искусно выкованных то ли подземными карлами, то ли и вовсе древними искусниками – ванами.

Ни один поход не длится бесконечно – пришел конец и этому, занявшему, по моему пониманию, несколько часов, почти всю ночь.

Улица вдруг сделала резкий поворот: хотя я и был готов поклясться именем своего отца, что не ступал в сторону или за угол, но оказался я именно за этим поворотом, и там меня, конечно, уже ждали.

Дух оказался похож на человека. Время встало, потеряв «было» и «будет», оставив ненадолго только «здесь и сейчас».

Он восседает в чудном, будто обтянутом серой кожей, кресле, очень удобном на вид. Ему лет тридцать: замечательный возраст, когда мужчина еще не стар и не немощен, но уже умен, опытен и успел завести нужные знакомства.

Одет он добротно и даже дорого, но по-домашнему: в синие штаны, будто сшитые из тонкого линялого паруса, и клетчатую рубаху богатого красного цвета. Одна нога мужчины обута в тонкой работы башмак, будто из кожи, а будто и нет, вторая – боса.

Волос его черен, и стрижен почти коротко: не так, как мы стрижем трэлей, но видно, что шлема он не носит.

Дальше, как и положено образу духа, идет несуразица: при мужчине нет никакого оружия, будто он взаправду трэль, и он вовсе бос лицом, как жрец народа франков. Видно даже, что борода и усы у него не просто не растут, а тщательно выскребаются не реже раза в день. Еще у него очень крупные зубы, и один клык даже выступает за губу, глаза раскосые, а тон кожи лица – светлый, но оттенков бурого и зеленого, причем одновременно.

Рассматривать человека без единого слова невежливо – разве что, собираешься его немедленно убить, или, скажем, приобрести на невольничьем рынке. Я собрался поздороваться, и время немедленно вернулось к нормальному своему ходу.

– О, надо же, а я думал – врут все долгогривые! – дух мужчины привстал в своем кресле и всмотрелся в меня довольно внимательно. – Привет, Анубис! Спасибо, что поторопился, а то я тут уже успел заскучать.

– Имя мне Амлет, о не знающий вежества! – если мне что-то и было известно о духах и мире духов, так это то, что покровителя следовало немедленно поставить на положенное тому место и обозначить свое главенство: иначе могло случиться всякое. Свое же имя я назвал без страха и содрогания – все равно оно было детским и неполным.

– Ржавый, – сообщил мне мужчина. Сказал он это так, что я понял: это имя или прозвище, на которое дух готов откликаться. Слово было сказано не совсем так, как привычно данам, норвежцам или исландцам, но мало ли как говорят люди полуночи, поселившиеся в дальних краях: например, речь жителя Агьюборги сходу понять вообще почти нельзя, а ведь слова произносятся те же самые!

– Ты же не рыжий, – засомневался я. – Хотя, наверное, имя твое под стать масти уже моей?

– Причем тут масть? – удивился дух. – Хотя, если настаиваешь, то по масти я буду фраер. Как у вас тут положено заходить в хату?

– Ты, верно, из саксов? Кажется, именно в их языке есть это слово… Да и говоришь ты странно, отдельные слова понятны, вместе же в них нет смысла, – я решил прояснить сразу и все. – И потом, ты назвал себя свободным, а сам безоружен!

Дух повел себя необычно, как и положено духу: взялся рукой за лицо и так просидел с десяток ударов сердца.

– Так, давай сначала, – мужчина достал откуда-то из-под рубахи длинную и тонкую вещь, немного похожую на очень большое стило для письма: мне уже доводилось видеть такие у иноземных купцов, за неясной надобностью заплывших в наш вик. Оружием вещь не выглядела, и я решил не проявлять опаски, неуместной и постыдной.

Вещь, двигаясь будто сама по себе, стала выписывать в воздухе знаки: я видел огонек на дальнем от руки духа конце вещи, да и сами знаки некоторое время держались в воздухе. Дух колдовал, и колдовал молча, хотя так, кажется, не бывает.

Причин для беспокойства все еще не было: всем известно, что тут, в мире ином, да еще и при наречении существа покровителем, никакое колдовство рекомого духа не может повредить человеку. Поэтому я, конечно, немного напрягся, повернул в нужную сторону уши, принюхался и приготовился ждать, но только и всего.

Ждать пришлось недолго: видно было, что дух мне достался умный как человек и умелый как колдун, пусть и не знающий Песни.

– Раз, раз. Прием, – вещь, оказавшуюся очень маленьким тофраспроти, или иначе – гальдрарод, то есть, волшебным жезлом, если говорить не на волшебном языке, дух убрал обратно, куда-то под рубаху. Слова он при этом сказал странные, но полностью понятные.

– Меня зовут Рустем, сын Искандера, – сообщил мужчина. – Друзья называют Рустик.

Получалось интересно: дружеское прозвище он произнес точно так же, как перед этим представился, но я уже понимал, что это именно второе имя, и оно ничего не означает на языке полуночи.

«Богатырь, сын Победителя» – ясно понял я сказанное. Еще стало ясно, что гальдур духа нечеловечески велик и силен: вложить в чужую голову понимание совсем незнакомого языка можно, но для этого требуются долгие ритуалы и даже жертва в виде однорогого водяного быка, которого еще пойди поймай в полуночных водах!

– Имя моей семьи переводится как «Щедрость Бога», но его, как известно, нет, поэтому я не люблю это именование, – дух подумал совсем немного, и добавил, – личное прозвище – Строитель, если по-вашему.

– Хетьяр Сигурдссон, получается, – я обрадовался. Дух, сразу, без обряда, назвавший свое полное имя – я знал, что он не врет, духи вообще не умеют лгать – очень большая удача. Да еще дух столь сильный. Да еще прозвище, явно носимое не просто так…

– Хетьяр так Хетьяр, имя, не хуже прочих, что мне приходилось носить, – пожал плечами мой собеседник и почти уже покровитель. – Слушай, а ты ведь, видимо, викинг? Здесь, в иномирье, тоже есть Исландия?

Я обрадовался еще сильнее. Дух, оказывается, знает про Исландию, и кто такие викинги!

– Я не викинг, по крайней мере, покамест, – ответил я. – Отец мой – из могучих бондов полуночного края земли, и сама земля наша действительно называется Исландия! Только она расположена не в мире духов, а очень даже в Мидгарде, и я не знаю, есть ли такая же в иных огороженных пространствах.

– Кстати, а как тебя зовут полностью? – вопрос был задан ожидаемый и правильный, я и ответил.

– Амлет? Ты не из Дании? Впрочем, это, наверное, совпадение. А вот отец твой… Он, верно, из Норвегии, из Хествикена? – дух выглядел, будто человек, идущий по бескрайнему гейзерному полю: ступал осторожно, смотрел под ноги и радовался твердой земле.

– Если в Норвегии и есть такая местность, то ты знаешь те края намного лучше меня. Отец же мой не с материка, он родился и вырос тут, в Исландии, – решительно возразил я. – Вот его друг, тот, что построил град Дымных Столбов, знатный Ингольф Арнарссон, тот действительно норвежец!

– Пока все сходится, – собеседник сделался задумчив. – Самая большая община антропокиноидов (слово звучало на языке, схожем с тем, на котором говорят критяне, и означало попросту «ульфхеднары») обитает в Исландии, у них очень силен традиционный уклад, следование…

Беседа с духом стремительно шла куда-то не туда: я еще не задал заповедных вопросов, кроме первого, и не получил на них ответов. Возможный покровитель странным образом перехватил нить беседы, и почему-то спрашивал уже меня сам.

– Погоди, Хетьяр! – воспротивился я недолжному. – Это я должен спрашивать!

– Верно, твоя очередь, – как-то легко согласился мужчина. – Спрашивай. В конце концов, тут хозяин не я, а ты.

– Второй заповедный вопрос: что за испытание мне было?

Сын Сигурда присмотрелся. Я пригляделся в ответ: парусиновые штаны вдруг обернулись кожаными, красная рубаха – стеганой безрукавкой, из-под которой показались сильные руки – того же, что и лицо, цвета кожи, голову увенчала богатая бархатная шапочка, круглая, плоская и расшитая серебром. Даже странный башмак превратился в узорчатый сапог тончайшей работы, вторая же нога осталась босой, да еще так и не выросло ничего на чисто скобленном лице.

Я повел ушами и немного наклонил голову: всегда так делаю, когда вижу что-то интересное или задумываюсь.

– Подожди, не дергайся, – попросил преобразившийся дух, и добавил непонятное, – я ведь не менталист, диагноста при себе не оказалось, как видишь, эфирных сил чистый пшик… Но, кажется, что-то вижу!

Я обратился в слух, и, на всякий случай, в нюх и зрение.

– На тебя напали, как бы не нападая, да? Чужими руками, да через чужие руки?

Кивнул: пока все сходилось.

– В общем, не очень понятно, что там именно произошло, но кто-то всерьез рассчитывал на то, что у мальчишки (я напрягся) не хватит эфирных сил на серьезное противодействие… Вмешались какие-то близкие люди, это то ли помогло, то ли наоборот. Короче, надо разбираться, помочь я смогу: немного, но понимаю в семейной медицине, спасибо жене. Или, – дух приуныл, – теперь, наверное, вдове. Интересно, как они там, без меня…

– Хетьяр Сигурдссон, прозванный Строителем! – я сделался серьезен, и слова принялся даже не говорить, а прямо петь. – По заветам могучих асов, я, Амлет, сын Улава, достигший совершенных лет, принимаю твое покровительство! Честью рода и жизнями не рожденных детей клянусь давать тебе кров и стол, слушать твои советы и не изгонять из Мидгарда, если и сам ты не предашь меня!

– Ну, нормально. Я согласен, – невпопад, но удивительно правильно, ответил Строитель.

Я немедленно обрадовался, успокоился и заинтересовался: оставался еще один вопрос, не заповедный, а так. Я поспешил задать и его тоже.

– Скажи, Хетьяр: что такое эти твои эфирные силы?

Глава 5. Пиры и подарки.

Я не очень хорошо помню, кто именно меня поднял и как в точности это было проделано.

В себя я пришел отвратительно мокрым: стоял посредине двора в окружении веселящейся толпы гостей моего отца. Сам отец, вооруженный опустевшим уже ведром, воинственно потрясал своим дубовым оружием, подняв его над головой на сильных руках.

– Горазд ты спать, сын! – сообщил родитель. – В три голоса и шесть рук будили тебя, да все никак не могли добудиться. Сон совершенных лет – он, знаешь ли, крепче прочих!

К отцу немедленно присоединились гости: каждый норовил изложить свое мнение о том, как именно меня стоило будить, как будили на самом деле, а еще вот был у нас на хуторе один случай, так там…

По всему выходило, что меня как-то поднять подняли, разбудить – забыли, вывели на самую середину двора, и уже там, отчаявшись обойтись по-человечески, решительно облили студеной водой.

– Примерно так и рождаются эти ваши саги, – сообщил незнакомый голос в моей голове.

Я застыл, сделав каменную морду. Это выражение лица моего, видимо, что-то значило для окружающих мужчин, потому как успокоились они все и сразу.

– Кто ты и что делаешь у меня во мне? – слова эти я то ли проговорил, то ли прошептал: уверен, что сказанного не разобрал даже мой отец, стоявший ближе прочих, да еще и обладающий отменным слухом. Однако, некто и внял, и ответил.

– Проснись и пой, Амлет! – голос буквально сочился ехидством. – Не ты ли часа с два назад дал мне новое имя и поклялся предоставить стол и кров?

– Хетьяр? У тебя был другой голос, я помню! – утренний мой норов, особенно спросонья, сложно назвать покладистым. – И кто это придумал петь с самого утра?

– Не можешь петь – пей! – эту фразу Строитель произнес на своем языке, отдаленно напоминающем говор дальних саксов, но я отлично понял и первый, и второй смысл: то была шутка, незамысловатая, но, по совести, довольно смешная. Получалось, что знание одного, двух… Нет, пожалуй, все же трех новых языков, вложенное духом в мою голову во сне, сохранилось и сейчас, наяву. Это, конечно, было очень хорошо.

– Отомри, друг. Оглянись!

Я постарался и преуспел.

Робкая улыбка, как казалось мне, и ехидный оскал, как позже утверждали видоки, заставила гостей взреветь на разные голоса и полезть ко мне обниматься. Каждый норовил если не обхватить меня ручищами, то хотя бы пожать руку или похлопать по плечу: хорошо, что под шерстью не видны синяки, а ведь они там, на плечах, точно появились!

Стоит сказать о том, как прошло ночное застолье: это важная часть любой саги. Мне порой кажется, что все эти великие герои только и заняты тем, что бражничают и хвастаются – добрую половину собственных подвигов они же сами и описывают с залитых доверху глаз.

На самом деле это не так: ни один вольный викинг не станет говорить о том, чего не было или совсем не так, как это было. Такое поведение считается недостойным, и за него обязательно станут порицать. Мы, на Полуночи, живем кучно, почти стаями, остаемся одни редко, а уж подвиги и вовсе совершаются во главе дружины, или, хотя бы, в ее, дружины, присутствии. Именно поэтому всякому подвигу найдется свидетель, лично видевший и слышавший, как оно было на самом деле.

В общем, ночное застолье прошло хорошо, и хватит об этом.

– Мне казалось, что утром их было меньше, – сообщил Хетьяр, с голосом которого у себя в голове я уже освоился.

Мы с ним стояли на двух моих ногах, и, почти не покачиваясь от выпитого и съеденного, смотрели вниз с холма. Исафьордюр стоит на возвышенности, как и положено толковому городу, и, если встать правильно, вик и пристань предстают как на ладони: успевай только поворачиваться и всматриваться в интересное.

Сейчас интересное предстало в виде шести новых ладей, добавившихся к трем вчерашним да трем вечерним: всего, получается, боевых кораблей в гавани была целая дюжина!

Впрочем, духу оказалось интересным иное: одно слово – Строитель!

– Знаешь, чего не хватает здешней гавани? – спросил меня Хетьяр.

– Чтобы нашему вику да чего-то не хватало? – пьяненко обиделся я. – Ты говори, да не заговаривайся, у нас отличная гавань, и в ней хватает всего!

– Бухта хорошая, никто не спорит, – поспешно согласился дух. – Вон, даже волн особых нет, а ведь там, снаружи, почти буря! Я про другое. Не про саму гавань, а про то, что как бы перед ней.

Дальше оказалось интересно: пожалуй, даже интереснее, чем шесть новых ладей у берега.

– Надо поставить там каменные башни, – заявил Хетьяр. – По одной с каждой стороны, в самом узком месте. На каждую башню водрузить стреломет, такой, на подъемной площадке.

– Зачем на подъемной? – не понял я. – Стреломет – сложная штука, если еще и под ним устроить что-то подобное подъемнику, отец нипочем не даст серебра на такую затею. Очень уж накладно это выйдет.

– Серебра? – усомнился дух. – Зачем серебра? Нет, я понял уже, что у вас этот металл отчего-то стоит очень дорого, но в устройстве, о котором я говорю, нет его ни грамма!

Что такое «грамма», я уже знаю. Так Хетьяр называет кусочки чего-то, настолько малые и легкие, что их даже увидеть и взвесить получилось бы не вдруг. Само это слово, как мне показалось, и нужно для того, чтобы обозначить величину столь ничтожную, что меньше и быть не может.

– Серебро нужно не стреломету. Серебром платят мастеру, устраивающему подобное, – доходчиво и подробно, будто несмышленому малышу, пояснил я духу ему непонятное. Мне это, кстати, нравилось: оказалось, что в момент смерти – а дух мой был человеком, и умер в каком-то другом мире, странном и чудесном – Хетьяр достиг рубежа в сорок три года. Такой возраст в наших краях считается серьезным, и понимание того, что я могу чему-то научить столь взрослого мужчину, грело мне спину и горделиво вздымало шерсть на загривке.

– Все время забываю о вашем научно-техническом уровне, – непонятно ответил дух. – Никакого мастера звать не надо, и, тем более, незачем кому-то платить. Я сам все это умею, а раз умею я – считай, умеешь и ты. Тем более, что и считаешь ты неплохо.

– Хорошо. Башни, стрелометы. Что еще? – меня немного заносило, но понял я это чуть позже, а тогда просто хотелось, чтобы шибко умный дух немного заврался, и на этом «немного» его бы получилось поймать.

– Еще внутрь каждой башни поместить по большому вороту, а между ними протянуть цепь! – принялся воображать Строитель. – Провернули, натянули, и ни один корабль в гавань не войдет!

Я засмеялся, громко и обидно. Случившийся неподалеку мужчина – я знал его, то был гость моего отца, прибывший на праздник моих совершенных лет из самого Рейкьявика – покосился, было, на меня, понял, что смеюсь я не над ним и вообще, кажется, не насмешничаю, и пошел себе дальше.

– И поставить сбоку от стреломета по большому светильнику! Так, чтобы не освещал вокруг себя, а мог издалека высветить чужой корабль! – меня несло. Впрочем, он же первый начал, да?

– Это, кстати, отличная идея, Амлет! – обрадовался дух. – Только сначала надо сделать тебе концентратор. Жестам и формулам я тебя обучу…

– Мне не нужен концен… этот твой жезл! – правильно понял я устремление духа. – Заповедано предками сгущать и направлять гальдур Песнью, вот я и буду Петь!

– Скажи, – я вдруг представил себе наяву ехидную улыбку на лице раскосых глаз. – Есть ли в завете предков слово «только»? Звучит ли фраза «сгущать и направлять гальдур только Песнью»?

Я покопался в своей отменной памяти, и понял, что покровитель прав: слова «только» действительно не было ни сказано, ни записано.

– Все, что специально не запретили, разрешено! – еще более весело сообщил мне мой внутренний собеседник. – Значит, никто не мешает тебе овладеть еще одной техникой… А то и не одной. Не воспринимай это как что-то нечестное: скорее, это воинская хитрость. Враг не будет знать, что ты умеешь гонять этот свой гальдур как-то еще, кроме как песней, и не будет готов к другому удару, ловкому и неожиданному!

– Значит, будем делать этот твой кон-цен-тра-тор, – по слогам, но правильно, произнес я название волшебной вещи. Речь шла, конечно, о том длинном стиле, которым во сне моем дух писал свои значки прямо в воздухе.

Идея получения нового знания вдруг захватила меня всего: строители, владеющие, к тому же, гальдуром, ценились настолько высоко, что случись такому оказаться в рабстве, его немедленно прекращали брить, оделяли большим ножом и принимались платить за труд его полновесным серебром, а после сделанной на совесть работы и вовсе отпускали восвояси!

– Сначала надо найти подходящую деревяшку, а у вас с этим сложно, – начал полезное поучение дух. – Ничего, наверняка можно будет что-то подобрать на годовом рынке. У вас ведь бывают такие?

Интересно было, что слово «ярмарка», произнесенное на его, духа, родном языке, звучало почти совершенно так, как говорили мы – ársmarkaður, и означало ровно то же самое!

Я совсем уже собрался поинтересоваться – как так вышло, что столь разные народы так похоже говорят о важном и правильном, но тут шустрый трэль прибежал с весточкой от отца: позвали смотреть подарки.

Позвали меня одного, но пошли мы, конечно, оба.

Ночью почти никто не спал: разве что те, кто и вовсе не знал меры и удержу в возлияниях накануне, прилегли ненадолго вздремнуть. Легли так же, как иные стояли и сидели: в лучших своих доспехах, вооруженные, сняв только – кто носил – шлемы. Это были не все: лучшие и сильнейшие уже вышли в море на так кстати случившихся в вике боевых ладьях.

Самый дорогой подарок оказался еще и самым полезным: от Ингольфа Арнарссона привезли настоящий вёдурхфольф, круглый, ослепительно сияющий начищенным бронзовым боком и указывающий, какова будет погода в округе. То оказалось изделие ирландских Дини Ши, иначе именуемых сидами или альвами, что представляют собой, пожалуй, единственный толковый народ Зеленого Острова.

Погодный шар предназначена для помещения на корабль: если приближалось ненадлежащее, буря ли, мертвый ли штиль, большая ли волна, что поднимается каждый раз, когда под водой просыпается вулкан, волшебное изделие принималось тоненько петь, а на поверхности своей, гладкой и блестящей, показывать тайные знаки. Знаки эти, впрочем, несложные, и их можно наловчиться читать, почти как руны или огаму – я, например, эльфийское письмо уже немного разбирал.

Шар достали из ящика. Будучи взятым мной в руки, он вдруг издал тихий звон, а показал, что идет что-то такое, что вроде бури, но не совсем буря, а особые волны, поднятые злым колдовством. Что идет это все к нам, и что волны войдут в наш вик к ночи: в наших краях летом не темнеет окончательно, но все добрые люди в этот час должны крепко спать.

Праздник закончился как-то вдруг. Взрослые воины принялись обсуждать настоящий смысл явленного предупреждения: в их круг позвали и меня, но сам я почти все время молчал.

Вернее, молчал бы, если бы не Хетьяр, который прямо заставил меня влезть в разговор солидных мужей.

– Мой дух-покровитель, носивший при жизни имя Хетьяр, сын Сигурда, прозванный за особенное умение Строителем, хорошо знает это письмо, и умеет толковать его тайные знаки, – почти слово в слово передал я речь духа. – Я могу передавать сказанное им, ничего не прибавляя от себя.

Руки мои вдруг стали чужие и будто деревянные: таковое же случилось и с моим языком.