Оправдание черновиков

Составляя из ранее опубликованных отрывков книгу, он отобрал едва ли половину. Да и по отдельным записям “прошелся”, вычеркивая лишнее. С тою же скупостью составил Адамович и последний поэтический сборник – “Единство”[20], где сам попытался воплотить в поэтическом слове то, что настойчиво внушал другим стихотворцам.

* * *

Роль, которую он играл среди поэтов русского зарубежья, была чрезвычайно высока. И многолетняя полемика с Владиславом Ходасевичем, и “Комментарии” создали тот особый “воздух”, в котором с неизбежностью должна была возникнуть “парижская нота” – с ее стремлением к словесной скупости, к поэтической аскезе. И если очевидных последователей “ноты” было немного – барон фон Штейгер, Червинская, после войны – Игорь Чиннов, то все-таки общий ее тон заразил даже тех, кто выбрал себе в учителя Владислава Ходасевича[21].

Для большинства современников Адамович как критик и эссеист заслонил Адамовича-поэта. И не только потому, что его статьи были “неотразимей”. Он редко печатал свои стихи, отдельным сборником то, что было им написано после отъезда из России (с характерным названием “На Западе”), издал лишь в 1939 году[22]. В атмосфере предвоенного времени лишь немногие могли оценить по достоинству эту книгу, хотя она явилась результатом долгого творческого пути. Большая же часть откликов – с высокой оценкой – появилась уже после выхода последнего сборника “Единство” (1967), вобравшего все лучшее из написанного ранее.

Он не был поэтом “со славой”, поэтом, заражавшим своими стихами современников. Но – это замечали многие – несколько его стихотворений достойны самой “выдержанной” антологии русской поэзии. Если попробовать перечислить строки, которые были на слуху у современников (и старших, и младших): “Когда мы в Россию вернемся…”, “Ни с кем не говори. Не пей вина…”, “За все, за все спасибо. За войну…”, “Без отдыха дни и недели…” и т. д., и т. д., – то упомянуть придется не один десяток произведений. Если же учесть, что этот “не один десяток” придется выбирать всего из ста шестидесяти с небольшим стихотворений (из них едва ли не половина приходится на “нелюбимые” поэтом ранние сборники), – такое поэтическое творчество становится упреком для многих, кто торопится бросать слова на бумагу.

Постоянное требование Адамовича ко всякой поэзии: только о главном и “ничего лишнего”. Поэт вправе пользоваться и яркими сравнениями, и сложными размерами. Но излишество в поэтических средствах отвлекает от главного. Поэту нужны самые обычные слова, но поставленные так, чтобы их сочетание рождало новый смысл, чтобы за обычным и простым светилось непостижимое и вечное. В “Комментариях” он скажет об этом: “Какие должны быть стихи? Чтобы, как аэроплан, тянулись, тянулись по земле и вдруг взлетали… если и невысоко, то со всей тяжестью груза. Чтобы все было понятно, и только в щели смысла врывался пронизывающий трансцендентальный ветерок. Чтобы каждое слово значило то, что значит, а все вместе слегка двоилось. Чтобы входило, как игла, и не видно было раны…”[23]

Личное его пристрастие к “только необходимому” стало знаменем “парижской ноты”. Но как сам он – своими статьями и “Комментариями” сумевший породить приверженцев поэтического аскетизма – вписывался в очерченный им канон?

Когда появится сборник “На Западе”, Петр Бицилли увидит особое свойство поэзии Адамовича: “Почти все стихотворения, вошедшие сюда, можно назвать вместе «философским диалогом», в духе петрарковских: беседа души со сродными душами – невзирая на все различия индивидуальностей, моментов, стилей”[24].

Стихи эти действительно диалог – и с теми поэтами, которые ему дороги (Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Анненский, Блок, Бодлер), и с читателем. Разговор “один на один”, негромкий, о самом важном. И потому здесь так много стихотворений, которые словно обрываются, не договариваются или – начинаются как продолжение ранее прерванного разговора: “Слушай – и в смутных догадках не лги…”, “Ну, вот и кончено теперь…”, “Но смерть была смертью…” Уже этим “диалогизмом” Адамович не похож на вполне “монологичных” поэтов “парижской ноты”. И тем не менее “диалогическое начало” вполне созвучно идее литературного аскетизма. Более того, оно появляется в стихах Адамовича с неизбежностью, поскольку сам он ценил лишь ту поэзию, которая приходит к человеку “в минуту жизни трудную”. Если у тебя есть собеседник, тебе не нужно пояснять то, что вам обоим ясно с полуслова. В интонации Адамовича ощутимо это “товарищество” с читателем, та, по его словам, “круговая порука”, которую он сам так ценил в поэзии Блока.

Но главное, что отличало Адамовича от других приверженцев правила “ничего лишнего”, все-таки не в этом.

Что там было? Ширь закатов блеклых,Золоченых шпилей легкий взлет,Ледяные розаны на стеклах,Лед на улицах и в душах лед.

Почти любое стихотворение позднего Адамовича можно прочитать “с изнанки”, как скрытый литературный манифест. Увидеть, например, отказ от цвета (даже закаты – “блеклые”). Возможны лишь “золоченые шпили” и – в других вещах – небесная синева.

…Тысяча пройдет, не повторится,Не вернется это никогда.На земле была одна столица,Все другое – просто города.

Последние два стиха – больше любого манифеста, в них мировоззрение.

“Манифест” внутри стихотворения можно вычитать и у Анатолия Штейгера, самого последовательного поэта “парижской ноты”.

Мы верим книгам, музыке, стихам,Мы верим снам, которые нам снятся,Мы верим слову… (Даже тем словам,Что говорятся в утешенье нам,Что из окна вагона говорятся)…[25]

Тот же аскетизм, в интонации доведенный до полушепота. Та же идея “последних слов”. Но разница ощутима не только на уровне личного своеобразия. В стихах Адамовича, кроме самой крайней сдержанности, есть особое торжество, веяние – пусть даже “прошлой” – имперской славы.

Как не вспомнить эмигрантские споры о столичной и провинциальной литературе?[26] Как гневались писатели Праги и Варшавы, что русский Париж узурпировал право судить всех и вся по своим литературным законам! Как “заграничные провинциалы” восставали против столичного диктата, не без оснований порицая “зазнавшихся” парижан в подражательности западноевропейским образцам! Но чем для самого Адамовича – не в мыслях, а в тайных ощущениях – была “парижская” поэзия? Чем был для него Париж, если “на земле была одна столица”?

Штейгер, влюбленный в Петербург как в легенду, все-таки слишком “шепчет”, ему, как и многим молодым, не хватает столичности. Да и Чиннов, рижанин, послевоенный последователь “парижской ноты”, не мог своей поэзией уловить этот литературный “абсолютизм”. Не потому ли, столь точный в главном ощущении “поэтики” Георгия Адамовича, он столь “промазал” в одном сравнении, написав: “Адамовичу хотелось, чтобы поэзия стремилась вверх, как готический шпиль, истончилась бы до высокого сияющего острия – чтобы свершилось мировое чудо, – а затем пусть, как молния, поэзия исчезнет”[27]. Не готический, а именно “золоченый шпиль”, за образом которого встает блистательный Санкт-Петербург. А Париж… Не случайно же Адамович вспомнил однажды рассказ Гумилева о Париже и Лондоне и последнюю фразу старшего товарища по Цеху, которую цитировал как единомышленник: “По сравнению с предвоенным Петербургом все это «чуть-чуть провинция»…”[28]

Русские парижане, не хлебнувшие петербургского величия, могли чувствовать себя “столицей” лишь по отношению к Праге, Варшаве, Белграду, Харбину… Рядом с бывшими петербуржцами они сами выглядели провинциалами. И Адамович не мог не чувствовать эту “двойственность” литературной столицы русской эмиграции:

День настает почти нездешне яркий,Расходится предутренняя мгла,Взвивается над Елисейской аркойАдмиралтейства вечная игла…[29]

Лишь этот, Петербургом овеянный Париж способен был стать русской литературной столицей. Но таким Париж видел лишь тот, кто унес с собой кроме памяти о родине и частицу былой имперской славы. Потому и заразителен оказался “литературный аскетизм” Адамовича, что на нем лежала печать Петербурга. “На земле была одна столица…” – не просто восклицание, а именно утверждение столичности, имперской строгости во всем, вплоть до каждой запятой, до вовремя поставленной точки.

Георгий Адамович. 1910-е гг.

Поэтические книги Георгия Адамовича 1916 и 1922 годов.

Шаржи на Георгия Адамовича.

Книги и переводы Георгия Адамовича, изданные в эмиграции.

Георгий Адамович. Конец 1950-х – 1960-е гг.

Георгий Адамович. Оправдание черновиков

Комментарии

Комментарии

Эта книга составлена из заметок и статей, написанных в последние тридцать – тридцать пять лет. Большая их часть была помещена в различных изданиях под общим заглавием “Комментарии”.

Заметки на первый взгляд разрознены, и связи между ними нет. Как ни трудно человеку о себе самом судить, впечатление это представляется мне поверхностным и ошибочным: связь есть, а если читатель не в силах ее уловить, значит, автору, к сожалению, не удалось сказать то, что сказать он хотел, с необходимой отчетливостью.

В книге попадаются повторения, немало в ней и противоречий, в особенности когда речь возникает о поэзии. Оставил я их умышленно, считая, что не к чему искусственно сглаживать написанное на протяжении долгих лет, порой с очень большими промежутками. Именно единство или по крайней мере родство тем делают естественным и даже неизбежным возникновение иной, новой их разработки: на одной странице надо было оттенить то, что оставалось неясно, на другой – дать место тому, что было забыто.

Хронологический порядок заметок кое-где нарушен. Мне казалось это нужным для внутренней цельности книги – так же, как и включение в нее трех статей, помещенных в конце.

Париж, 1967 Г. А.

* * *

После всех бесед, споров, недоумений, надежд, гаданий, обещаний, после евразийства, после русского шпенглерианства, вспыхнувшего и погасшего в берлинских и парижских кофейнях, после всех наших крушений, когда, как ни разу еще в памяти нации, оставался человек один, наедине с собой, вне общества и лишь с насмешливо-ядовитым сознанием, что вот и вне общества можно еще существовать, любить, думать, жить, – все-таки и после всего этого не поздно и не лишне повторить, что главный для нас, общерусский вопрос, над личными темами, есть вопрос о Востоке и Западе, о том, с кем нам по пути и с кем придется разлучиться: Россия – страна промежуточная. И конечно, этот вопрос, будучи главным везде и всегда, остается главным и в литературе. Ответа еще нет, но все, что мы теперь предпринимаем, во всех областях, есть подготовка материала для решения, составление “дела”, “досье”, где время наведет порядок.

А все же, так или иначе, Россия должна бы остаться Россией, с единственными своими чертами, с тем, чему она нас научила и от чего не отречемся мы никогда. С тем, что должны бы мы передать нашим детям, внукам, правнукам.

Как долго, годами, десятилетиями, обольщались мы насчет Европы! “Дорогие там лежат могилы”. Действительно дорогие, этого забыть нельзя. Хорошо и верно, Иван Федорович, говорили вы об этом своему младшему брату, послушнику. В Европу, на Запад, нас несло почти что на крыльях любви. И вот, донесло. И после всех наших скитаний, без обольщения и слезливости, со свободной памятью, спокойно, уверенно, говоришь себе: сладок дым отечества. Все серо, скудно и, Боже мой, до чего захолустно. Но уверенно, ответственно, учитывая последствия и выводы, хочется повторить: сладок дым отечества, России.

Не потому, что это – отечество, а потому, что это – Россия.

* * *

Как бы об этом сказать? Бывало в рассказах, в одном из толстых журналов. Вечер. Станция, где-нибудь в средней полосе России. Поезд только что прошел. Станционная барышня еще гуляет взад и вперед, вполне традиционная: шестнадцать лет, косы, мечты. Пожалуй, еще и березки, непременно “чахлые”, за палисадником, непременно “пыльным”. Ждать больше нечего.

Это, разумеется, должно было быть в восьмидесятые или девяностые годы, в “безвременье”. Знакомо так, что незачем и вглядываться, а кому не знакомо, тот действительно ничего “не поймет и не заметит”. Здесь почти все пелены уже прорваны, жизнь наполовину призрачна. Это русская глушь, переходящая в елисейские тени. Все белое и черное, как в монастыре. (Сюда же: позднее, безнадежное народничество, безнадежная музыка Чайковского, выветривающиеся “идеалы”…)

Но долго длиться это не могло. Что-то должно было произойти – и произошло.

* * *

А. говорил мне: – Какие должны быть стихи? Чтобы, как аэроплан, тянулись, тянулись по земле и вдруг взлетали… если и не высоко, то со всей тяжестью груза. Чтобы все было понятно, и только в щели смысла врывался пронизывающий трансцендентальный ветерок. Чтобы каждое слово значило то, что значит, а все вместе слегка двоилось. Чтобы входило, как игла, и не видно было раны. Чтобы нечего было добавить, некуда было уйти, чтобы “ах!”, чтобы “зачем ты меня оставил?”, и вообще, чтобы человек как будто пил горький, черный, ледяной напиток, “последний ключ”, от которого он уже не оторвется. Грусть мира поручена стихам. Не будьте же изменниками.

В дополнение: любопытно, что теперь наши поэты все больше клонятся к тому, чтобы уподобиться ангелам за счет естества человеческого. Им душен воздух земли, и поднять весь человеческий груз им очевидно не по силам. Они и сбрасывают его, после чего беспрепятственно добираются до мнимых небесных сфер. Но по старинному глубокомысленному преданию человек больше ангела. “Гёте был пошляк!” – воскликнул в запальчивости и раздражении, на многолюдном парижском собрании, один из старых ангелических русских писателей – верно улавливая отталкивание, но с ужасающим кощунством в порядке истинной иерархии ценностей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Самую полную биографию Г. В. Адамовича см. в книге: Коростелев О.А. От Адамовича до Цветаевой. Литература, критика, печать Русского зарубежья. СПб.: Изд-во им. Н. И. Новикова; Изд. дом “Галина скрипсит”, 2013. С. 23–52.

2

О своих пристрастиях Адамович рассказывает подробнее здесь: Адамович Г. Петербургский университет // Новое русское слово. 1969. 2 марта. № 20446. С. 2.

3

См. об этом его мимолетное воспоминание в одной из заметок: Г.А. “Учеба” // Последние новости. 1930. 26 июня. № 3382. С. 3.

4

Адамович Г. Литературные беседы // Звено. 1925. 26 января. № 104. С. 2.

5

Адамович Г. В. К спорам о Есенине // Новое русское слово. 1950. 17 декабря. № 14114. С. 8.

6

Адамович Г. Литература в “Русских Записках” // Последние новости. 1938. 24 ноября. № 6451. С. 3.

7

Адамович Г. В. Сомнения и надежды / сост., вступит. ст. и коммент. С. Федякина. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002. С. 209–210.

8

Адамович Г. В. Сомнения и надежды. С. 209.

9

Адамович Г. Литературные беседы // Звено. 1927. 16 января. № 207. С. 1–2.

10

Адамович Г. Комментарии. Washington: Рус. кн. дело (Kamkin), 1967.

11

Библиографию фрагментов, вошедших и не вошедших в книгу “Комментарии”, см.: Адамович Г. В. Собр. соч.: в 18 т. Т. 14: Комментарии (1967). Эссеистика 1923–1971 / вступ. ст., сост., подгот. текста и примеч. О. А. Коростелева. М.: Изд-во “Дмитрий Сечин”, 2016. С. 599–607.

12

Адамович Г. В. Сомнения и надежды. С. 294.

13

Адамович Г. Несколько слов о Мандельштаме // Воздушные пути. 1961. № 2. С. 91.

14

Адамович Г. В. Сомнения и надежды. С. 164–165.

15

Розанов В. В. Собр. соч. Т. 30. Листва. М.: Республика; СПб.: Росток, 2010. С. 230.

16

Адамович Г. В. Сомнения и надежды. С. 214.

17

Адамович Г. В. Сомнения и надежды. С. 227.

18

Там же. С. 159.

19

Статья “Невозможность поэзии”, которой завершается книга “Комментарии”, первоначально появилась в нью-йоркском журнале “Опыты” (1958. № 9. С. 33–51).

20

Адамович Г. Единство: Стихи разных лет. Нью-Йорк: Русская книга, 1967.

21

См. об этом: Коростелев О. А. Георгий Адамович, Владислав Ходасевич и молодые поэты эмиграции. Реплика к старому спору о влияниях // Коростелев О. А. От Адамовича до Цветаевой. Литература, критика, печать Русского зарубежья. СПб.: Изд-во им. Н. И. Новикова; Изд. дом “Галина скрипсит”, 2013. С. 183–194.

22

Адамович Г. На Западе. Париж: Дом книги, 1939.

23

Адамович Г. В. Сомнения и надежды. С. 158–159.

24

Бицилли П. Адамович Г. На Западе. Париж, 1939 // Современные записки (Париж). Кн. LXIX. С. 383.

25

Стихотворение 1933 г.

26

Спор, который предварил полемику о молодой эмигрантской литературе. См. подробнее: Федякин С. Р. Полемика о молодом поколении в контексте литературы русского зарубежья // Русское зарубежье: приглашение к диалогу: сборник научных трудов. Калининград: Изд-во КГУ, 2004. С. 19–28.

27

Чиннов И. Вспоминая Адамовича // Новый журнал (Нью-Йорк). 1972. Кн. 109. С. 147.

28

Адамович Г. Литературные беседы // Звено (Париж). 1926. 3 октября. № 192. С. 2.

29

Из стихотворения “Ты здесь опять… Неверная, что надо…” (1960).