Скоро буду дома Том I Гнев

Глава 9. Гильдия искателей

Спал я в сарае, на сене, под одной попоной, и проспал так крепко, как не спал давно. Тело, которое держало тепло само, не дало мне замёрзнуть, и впервые с пробуждения в лесу я просто отключился, без снов, без леса, без белого света. Это было почти счастье. Утром я не сразу вспомнил, где я, и пару секунд лежал, по привычке ожидая услышать, как возится в гостиной Лео. А потом вспомнил. И встал.

За миску и за крышу надо было платить, и я взялся за дрова всерьёз — отчасти из честности, отчасти потому, что хотел проверить себя на простом, понятном деле, какого в моей прежней жизни было сколько угодно.

Топор у Бренны был старый, тяжёлый, с щербатым лезвием. Я поставил первое полено на колоду, примерился и ударил вполсилы. Лезвие прошло сквозь дерево, будто это была не дубовая чурка, а варёная репа, и засело в колоде под ней.

Я замер. Огляделся. Двор был пуст.

Дальше я рубил осторожно. Отмерял силу так же, как отмерял её на той косуле в лесу, — ровно столько, сколько вложил бы крепкий мужик, не больше. Поленница росла быстро, но не пугающе быстро. Это было новое правило, четвёртое: здесь меня держат за чужака и приглядывают, а чужаку, который походя разваливает колоду в труху, станут приглядывать совсем иначе. Силу надо прятать, пока я не пойму, как тут всё устроено и кому здесь можно доверять. Пока — никому.

Бренна вышла на крыльцо, когда я заканчивал. Посмотрела на ровный, высокий штабель, потом на меня, потом снова на штабель.

— На полдня работы, — сказала она. — А ты управился до завтрака.

— Привык не тянуть, — ответил я.

Она хмыкнула. Не поверила, конечно, — но и допытываться не стала. Я уже начал понимать, что в этом и есть её особый дар: она видела куда больше, чем говорила, и молчала ровно столько, сколько нужно.

— Контора открыта, — сказала она, кивнув в сторону площади. — Иди, Адам. И постарайся не сдохнуть в первую же неделю. Сено я тебе постелила хорошее, обидно будет.

Контора Гильдии стояла через площадь — дом покрепче прочих, приземистый, с обитой железом дверью и вывеской, на которой кто-то грубо вырезал не то меч, не то ключ. Внутри пахло чернилами, воском и старой кровью.

Первое, что бросилось в глаза, — доска во всю стену, сплошь увешанная листками. Я подошёл и стал читать.

Гильдия торговала опасностью. Кто-то платил — Гильдия посылала людей. Одни листки звали выбить зверьё, повадившееся на поля. Другие — принести голову или клык какой-нибудь твари. Но больше всего было третьих, и в них раз за разом повторялось слово, которого я не знал: подземелье. «Расчистить подземелье у старого моста». «Подземелье у Волчьей балки — нужны трое». Я смотрел на это слово и понимал, что не понимаю его. Меня бросили в этот мир и дали мне его язык — а смысла не дали. Язык был, а мира за языком я не знал.

Рядом с каждым листком стояла пометка — какого разряда нужны люди. Разряды считались по металлу: медь — низший, дальше бронза, серебро, золото. Медных листков было больше всего. Серебряных — всего два, и оба про Предел. Сколько здесь стоит монета, я ещё не знал, но цифры под этими двумя были в несколько раз крупнее, чем под остальными, — а так много платят лишь за то, откуда возвращаются не все.

И вот что я понял, читая эту доску, и что оказалось важнее всех контрактов на ней.

Нигде не было ни единой цифры про самих искателей. Ни уровней, ни сил — ничего из того, что я видел над каждой тварью в лесу, над каждым кустом, над стражником у ворот. Тут людей мерили разрядом, делом и слухом. Они не видели того, что видел я. Никто из них не видел.

Я мог взглянуть на любого в этой комнате и прочесть его силу так же ясно, как читал тварей в лесу, — а он бы об этом и не догадался. Здесь так не умел никто. Я ещё не понимал, как этим распорядиться, — но уже понимал, что распоряжусь. В прежней жизни меня кормило умение знать о собеседнике чуть больше, чем он сам о себе думал. Похоже, это умение перебралось со мной и сюда — только теперь оно стало куда острее.

— Новенький.

Голос был ровный, негромкий. Я обернулся.

За конторкой в углу сидел человек, которого я сперва не заметил — и который, судя по всему, разглядывал меня всё это время. Худощавый, аккуратный, в чистом — а чистая одежда среди здешней грубой кожи и грязи смотрелась почти вызывающе. Лет сорока. Тонкие пальцы перебирали бумаги, на одном чернело пятно. Глаза умные и холодные, как у человека, который привык считать в уме чужую выгоду быстрее, чем её считает её хозяин.

Я навёл на него Анализ, тихо.

>**Кесс · уровень 16**

Выше всех, кого я тут пока видел. И ни тени пометки. Обычный — но самый сильный из обычных в этом доме.

— Магистр Кесс, — представился он, не вставая. — Я веду здесь дела Гильдии. А ты, надо думать, тот самый человек из Предела, о котором мне с утра прожужжали все уши. — Он отложил перо. — Садись. Расскажи о себе.

— Рассказывать почти нечего, — сказал я, садясь напротив. — Имени, которое тут что-то значит, у меня нет. Прошлого, которое можно проверить, — тоже. Я хочу записаться в Гильдию.

Кесс едва заметно улыбнулся — одними губами.

— Прямо. Это я ценю, на фронтире многие любят ходить кругами. — Он сложил пальцы домиком. — Но пойми и меня. Ко мне приходит человек ниоткуда, без поручителя, без истории, вышедший живым оттуда, откуда выходят редко. Я бы дорого дал, чтобы узнать, как у тебя это получилось. — Он сделал паузу, оставляя мне место ответить.

Я не ответил. Просто смотрел на него ровно.

— Не хочешь говорить, — кивнул он, ничуть не задетый. — Что ж. Гильдия не суд, прошлого мы не требуем. Нам нужны те, кто спускается и возвращается с добычей; кем они были раньше — дело десятое. — Он подвинул ко мне чистый листок и перо. — Но и в герои я тебя сразу не запишу. Запишу как есть: неиспытанным. Без разряда. Медь получишь, если выйдешь живым из первого подземелья и принесёшь доказательство. Не выйдешь — значит, я в тебе ошибся, и спрашивать будет не с кого.

Меня это устраивало. Неиспытанный, без разряда, без внимания — лучшего прикрытия не придумаешь. Тихо подняться с самого низа, не показывая, что я такое, пока не стану достаточно силён, чтобы прятаться было уже незачем.

Но прежде, чем взять перо, я задал вопрос, что мучил меня от самой доски.

— Объясни мне одно, магистр. Что такое подземелье?

Перо в его пальцах замерло.

Кесс посмотрел на меня долгим, очень внимательным взглядом, и я понял, что этим вопросом сказал о себе больше, чем всем молчанием до него. Человек, который не знает, что такое подземелье, в этих краях не родится. Такого просто не бывает.

— Вот ты, значит, откуда, — тихо произнёс он. Откуда — он не уточнил, а я не понял. Помолчав, он заговорил медленно, как говорят с ребёнком или с чужестранцем из-за края света:

— Подземелье — это не пещера и не нора. Это болячка на теле земли. Место, где мир будто прорвало изнутри. Снаружи — провал, ход под землю, а внутри всё неправильно: коридоры, которых не может быть, твари, которых не родит ни один зверь. У каждого такого места есть сердце. Пока оно бьётся, подземелье растёт и время от времени выплёвывает тварей наружу — на дороги, на поля, на вот такие городки. Искатели спускаются, идут к сердцу, гасят его и забирают то ценное, что внутри. Тогда дыра затихает. — Он кивнул на доску. — Этим мы кормимся. И этим же тут умираем. А в Диком Пределе таких болячек больше, чем где-либо на свете, и никто не знает почему.

Тут моя старая привычка к расчёту взяла своё, и я задал то, что напрашивалось само собой.

— Если их тут больше всего, — сказал я, — то почему Грейфолл — захудалая деревушка, а не богатый город? Где много добычи, туда обычно стекаются люди. А тут пусто.

Кесс посмотрел на меня уже иначе — будто я неожиданно сказал что-то стоящее.

— А ты не дурак, — медленно проговорил он. — Купеческая жилка, сразу видно. Мыслишь верно — да только всё наоборот. Туда, где подземелья сулят прибыль, и впрямь стекаются. Только это не здесь. Это в глубине, у больших городов, под тем же Корвенгардом: там дыры ручные, мелкие, давно изученные, и риск там стоит монеты. Туда едут охотно и на том богатеют. — Он качнул головой. — А Предел — не прибыль. Предел — это рана. Здешние подземелья родятся быстрее, чем мы успеваем их гасить, и убивают больше, чем платят. Сюда не за богатством идут. Сюда идут те, кому больше некуда: должники, беглые, отчаявшиеся да упрямцы вроде Бренны, которым бросить эту землю жальче, чем себя. Грейфолл не растёт, парень. Грейфолл держится. И, по правде, понемногу проигрывает — из города уходят, а не в него. — Он невесело усмехнулся. — Так что добро пожаловать. Ты как раз из тех, кому больше некуда.

Он снова взял перо и протянул мне.

— Ещё вопросы? Или ты и про то спросишь, с какой стороны встаёт солнце?

— Нет, — сказал я и поставил на листке своё имя. Чужими буквами, которые рука вывела сама, — Адам.

Кесс посмотрел на подпись, потом на меня, и в его холодных глазах мелькнуло что-то, чего я не смог прочесть никаким Анализом, — расчёт, прикидка, интерес. Он смотрел на меня так, как я в прежней жизни смотрел на недооценённую сделку.

— Одного я тебя в дыру не пущу, — сказал он, отложив листок. — Зелёный да в одиночку — это не отвага, это убыток. Гильдия не любит хоронить вложения в первый же день. — Он повернулся к двери в глубине конторы и повысил голос: — Дорн! Поди сюда. Есть для тебя новенький.

За дверью что-то с грохотом упало и недовольно заворчало.

— Дорн тебя посмотрит, — сказал мне Кесс, снова берясь за перо, будто я уже перестал его занимать. — Если не зарежет с досады — считай, тебе повезло.

Глава 10. Дорн

За дверью в глубине конторы что-то с грохотом упало, потом голос — низкий, сиплый — помянул недобрым словом чью-то мать, и в низкий проём, пригнувшись, шагнул человек.

Я видел уже немало местных — стражу у ворот, мужиков в таверне, двоих искателей с медными бляхами. Все они были людьми бывалыми, жёсткими, привыкшими к опасной жизни. Но только сейчас, глядя на того, кто вышел из задней двери, я впервые по-настоящему понял, что значит слово «искатель».

Он был большой. Не высокий даже — в плечах. Когда-то, видно, был ещё больше, но годы стянули с него часть мяса, и теперь он напоминал старого вола, который ещё силён, но уже знает счёт своим зимам. Седая борода, плохо подстриженная, лезла во все стороны. Левое ухо было наполовину откушено — не порвано, а именно откушено, аккуратным полукругом, будто кто-то взял и отъел. На правой руке не хватало двух пальцев, мизинца и безымянного, — и эту руку он давно перестал прятать. Лицо всё было в мелких белых рубцах, как старая разделочная доска. Он припадал на левую ногу — не сильно, но при каждом шаге чуть проседал, и видно было, что это с ним навсегда.

От него пахло кожей, железом и дешёвой брагой.

Я навёл на него Анализ — тихо, в одно касание, как уже привык.

>**Дорн · уровень 34**

Я задержал взгляд на этом числе дольше, чем стоило.

Тридцать четыре. Стражник у ворот был одиннадцатый. Кесс — шестнадцатый, и я считал его самым сильным в этом доме. А этот хромой старик с откушенным ухом был вдвое выше их обоих. Я ещё не знал толком, что стоит за этими числами, но уже понимал, как они растут — медленно, по одному, через каждую убитую тварь, через кровь и страх. Чтобы дойти до тридцати четырёх, надо было спускаться в эти «болячки на теле земли» очень, очень много раз. И очень много раз вернуться.

А ещё я заметил то, чего не видел прежде ни у кого. Рядом с числом, чуть тусклее, мелькнуло что-то вроде тени второго числа — выше. Будто система помнила, каким он был, и показывала, каким стал. Я не был уверен, что понял правильно, но в животе у меня от этого что-то нехорошо повернулось. Передо мной стоял человек, который раньше был сильнее, чем сейчас. Которого что-то надкусило — как его ухо.

Дорн остановился посреди конторы, упёр здоровую руку в бок и оглядел меня с головы до ног — медленно, без всякой приязни, как оглядывают лошадь, которую впихивают тебе в нагрузку к нужному товару.

— Это? — сказал он, не мне, а Кессу. — Это и есть твоя великая загадка из Предела?

— Это он, — спокойно подтвердил Кесс, не отрываясь от бумаг.

Дорн обошёл вокруг меня. Я стоял и не двигался, давая ему смотреть. От него тянуло брагой, но глаза, когда он смотрел, были трезвые и злые.

— Тощий, — сказал он, будто перечислял изъяны скотины. — Чистый — на фронтире чистым ходит только тот, кто ещё не работал. Руки целые, все пальцы на месте. — Он поднял свою, трёхпалую, и пошевелил тем, что осталось. — Это значит, парень, что ты пока никто. Что ты ещё ни разу не отдал этой земле ни кусочка себя. А она своё возьмёт. Она у всех берёт.

Я молчал. Он этого, кажется, и ждал — что я начну оправдываться или хорохориться, — и моё молчание ему не понравилось.

— И одёжка на тебе диковинная, — добавил он, дёрнув подбородком в сторону моей рубашки. — Не наша. Откуда такой взялся, а?

— Из леса, — сказал я.

— Из леса, — повторил он с отвращением. — Все вы из леса. — Он повернулся к Кессу, и в голосе у него прорезалась настоящая злость, давняя, накопленная. — Магистр, мы это уже проходили. Сколько их было? Ребятишек, дурней, беглых, что приходят без гроша и без головы и просятся в искатели, потому что в искателях, мол, платят. И сколько из них я закопал на третьем спуске? Я тебе не нянька. Я не для того двадцать лет лазил в дыры, чтобы под старость водить за ручку всякого, кто вышел из леса в смешной рубахе.

Кесс отложил перо. Сделал он это неторопливо, и в самой этой неторопливости было что-то, отчего Дорн умолк.

— Дорн, — сказал магистр мягко. — Напомнить тебе, на какие деньги ты пьёшь?

Молчание.

— Гильдия тебя содержит, — продолжал Кесс тем же ровным голосом. — Гильдия платит тебе пенсион, которого хватает на твою брагу, потому что ходить в Предел ты больше не можешь, а ничего другого ты не умеешь. Взамен Гильдия иногда — иногда, Дорн, — просит тебя об услуге. Посмотреть человека. Сказать, годен он или нет. Это всё, о чём я прошу. — Он снова взялся за перо. — Посмотри его. Если скажешь — пустой, я вычеркну его и забуду. Твоё слово тут весит. Но посмотри по-настоящему, а не от двери.

Я следил за лицом Дорна, пока Кесс говорил. И увидел, как по нему прошло — коротко, тут же спрятанное — что-то очень похожее на стыд. «Ходить в Предел ты больше не можешь». Вот оно, второе число. Вот что его надкусило. Старый волк, которому отгрызли способность делать единственное, что он умел и любил, — и оставили доживать сторожем при чужих щенках.

Мне не было его жаль. Жалость я в себе пока не нашёл, она вся выгорела там, в лесу. Но я его понял. А понять человека — значит знать, за какую нить его тянуть.

— Я не прошусь в няньки к тебе, — сказал я, обращаясь прямо к Дорну. — Мне нужно одно: научиться возвращаться оттуда живым. Ты, судя по всему, единственный в этом городе, кто умеет это лучше всех. Так посмотри меня по-настоящему. Не от двери.

Я повторил его же — Кесса — слова нарочно. И увидел, как Дорн чуть прищурился. Лесть он бы учуял и сплюнул. А это была не лесть. Это была правда, и он это услышал.

Долгую секунду он молчал. Потом сплюнул всё-таки — на пол, в сторону, — и буркнул:

— Складно говоришь для лесного. — Он мотнул головой на дверь. — Пошли. Тут смотреть нечего.

Он привёл меня на задний двор Гильдии — утоптанный пятачок земли за конторой, обнесённый забором. У стены валялись щербатые деревянные чурбаны, стояло чучело из мешковины, набитой соломой, с прорехами от старых ударов, и торчало несколько затупленных учебных мечей в стойке. Видно было, что здесь гоняют новичков. И что гоняют давно.

Дорн дохромал до стойки, выдернул два деревянных меча, один кинул мне. Я поймал.

— Поймал, и то ладно, — проворчал он. — Бывает, и этого не могут. — Он встал напротив, держа свой меч низко, небрежно, и его трёхпалая рука лежала на рукояти так привычно, будто меч был частью её. — Правил тут нет. Бей как умеешь. Хочу глянуть, что у тебя в руках и в голове. Ну?

И вот тут начиналось трудное.

Я знал, что я сильнее. Я мог не глядя сказать, что его тридцать четыре против моих — каких бы там ни было — чисел, скорее всего, не выстоят. Я видел в лесу, что делает моё тело: рука, проломившая горло твари; пальцы, ушедшие в землю, как в масло. Если я ударю всерьёз, я, чего доброго, искалечу старика этим тупым деревом.

Но я помнил и своё четвёртое правило. Силу держать при себе. Чужак, который походя кладёт лучшего бойца города, — это уже не загадка, это угроза, а угроз не приглашают учиться, угроз убивают во сне. Мне нужно было показать ровно столько, чтобы он счёл меня годным, — и ни каплей больше.

Беда была в том, что я понятия не имел, сколько это — «ровно столько». Я ни разу в жизни не дрался по-настоящему. В прежней жизни самым опасным моим противником был, как я уже говорил, сосед с триммером.

Я шагнул вперёд и ударил — так, как мне казалось, ударил бы обычный крепкий мужик. Сдержанно. Осторожно.

Это было ошибкой.

Дорн будто и не двинулся — а мой меч вдруг ушёл в пустоту, его клинок легко скользнул по моему, отвёл в сторону, и в следующий миг тупой деревянный край с треском впечатался мне под рёбра. Воздух вышибло. Я отшатнулся, согнувшись.

— Медленно, — сказал он спокойно. — И трусливо. Ты не бил. Ты показывал, будто бьёшь. — Он сплюнул. — Я таких видал. Кто себя бережёт в учебном бою, тот в настоящем дохнет первым. Ещё.

Я выпрямился. Бок горел. И вместе с болью во мне поднялось то холодное, что залегло на дне ещё в лесу, — злость, ровная, тяжёлая. Не на него. На себя. На то, что я, со всей этой чужой силой, дал старому хромому деду ткнуть меня палкой, как мальчишку.

Я ударил снова. Чуть быстрее. Чуть честнее.

Он опять ушёл — но в этот раз с меньшим запасом, и я успел заметить, как он переставил больную ногу, чуть позже, чем хотел. Его ответный удар я принял на меч — дерево стукнуло о дерево, — и устоял.

Что-то в его лице дрогнуло.

— Угу, — сказал он только.

Мы сходились ещё и ещё. Я отпускал себя — понемногу, на каплю за раз, нащупывая ту грань, за которой пойдут вопросы. Я был медленнее него в умении — он за двадцать лет вбил в тело тысячу приёмов, которых я не знал, и читал меня насквозь, и обманывал, и доставал. Но я был быстрее в чистой скорости, сильнее в чистой силе, и с каждой сшибкой это сказывалось чуть заметнее. Он перестал доставать меня легко. Ему пришлось работать. Дыхание у него сбилось, на лбу выступил пот, больная нога подводила его всё чаще.

А потом он сделал то, чего я не ждал: вместо удара шагнул прямо в меня, плечом, всем своим тяжёлым телом, чтобы сбить с ног. Старый, грязный приём — и хороший. Меня бы он свалил. Свалил бы прежнего меня.

Я не сдвинулся.

Он навалился на меня всей тушей, а я просто стоял, упёршись, и держал его, как держат прислонённую дверь, — без труда, без натуги. И по тому, как он замер, как поднял на меня глаза, совсем близко, я понял, что вот теперь он увидел. Не всё. Но достаточно.

Я мог бы оттолкнуть его. Легко. Через весь двор.

Я не стал. Я разжал упор и сделал шаг назад, выпустив его мягко, чтобы он не упал, — и опустил меч.

Несколько секунд мы стояли и смотрели друг на друга, тяжело дыша. Он — по-настоящему, я — больше для виду.

— Ну ты и врёшь, — сказал Дорн наконец. Тихо, почти без злости. — «Как обычный мужик». Никакой ты не обычный. — Он медленно опустил свой меч, не сводя с меня глаз. — Что ты такое, парень?

— Я и сам пытаюсь понять, — сказал я. В третий раз за день. И снова это было правдой.

Он не повёл меня обратно в контору. Вместо этого, сунув учебные мечи в стойку, поковылял к лесенке, что вела на гребень частокола, и кивнул мне через плечо: иди, мол, за мной. Я пошёл.

Наверху, на боевом ходу за заострёнными брёвнами, дул ветер. Отсюда было видно далеко: возделанные поля внизу, а за ними — стена леса, тёмная, сплошная, уходящая к горизонту. Дикий Предел. При свете дня он не казался страшным. Он казался просто очень большим и очень старым.

Дорн оперся локтями на бревно и какое-то время молчал, глядя на этот лес. Браги от него уже не так несло — выпотел, видно, в нашей возне.

— Двадцать два года, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Двадцать два года я туда ходил. Знаешь, сколько народу за это время ходило со мной?

Я молчал, понимая, что отвечать не надо.

— Много, — сказал он. — А осталось — никого. — Он поднял трёхпалую руку, посмотрел на неё, опустил. — Палец мне отгрыз могильщик — есть такая тварь на четвёртом ярусе, любит мёртвых, оттого и зовётся. Я тогда полез вытаскивать тело Кривого Сэма, дурак. Сэма всё равно не вытащил, а пальцы оставил там. Ухо — это уже другое, и другой год, и другой покойник. — Он усмехнулся в бороду, невесело. — Видишь, парень, как оно. Земля своё берёт по кусочку. Сначала пальцы. Потом ухо. Потом друзей. Потом ногу — ну, ногу мне не отгрызли, ногу мне просто сломали так, что срослось криво, и больше я в Предел не ходок. А потом она забирает и всё остальное, и тебя кладут в яму рядом с теми, кого ты не сумел вытащить.

Он повернулся ко мне. Глаза у него были усталые и очень ясные.

— Я тебе это говорю не чтоб напугать. Тебя, я уже вижу, так просто не напугаешь, и в этом-то вся беда. Я тебе это говорю, потому что таких, как ты, я и хоронил чаще всего. Сильных. Быстрых. Которым кажется, что раз они сильнее прочих, то им всё нипочём. — Он ткнул в меня трёхпалой рукой. — Сила — это не то, что тебя спасёт. Сила — это то, из-за чего ты полезешь туда, куда не надо, и останешься там. Понял? В Пределе выживает не самый сильный. Выживает самый осторожный. Тот, кто знает, когда не лезть. Кто разворачивается и уходит, даже когда мог бы победить. Я хоронил героев пачками. А трусы у меня все живы.

Он говорил, а я слушал — и не просто слушал, а складывал, по своей привычке, в ту воображаемую таблицу, рядом с тремя правилами из леса. Только это правило было не моё, выведенное наугад. Это было правило, оплаченное двадцатью двумя годами, пальцами, ухом, ногой и всеми, кого он не сумел вытащить. Такое стоило записать в самом начале.

— Когда нельзя читать — беги, — сказал я вслух, вспомнив тень в низине, ту, что показалась мне знаками «???». — Если не можешь понять, что перед тобой, — не лезь.

Дорн посмотрел на меня странно.

— Складно, — сказал он медленно. — Прям как по писаному. Кто тебя учил?

— Никто, — ответил я. — Сам дошёл. Несколько дней назад.

Он долго молчал, разглядывая меня, как разглядывают вещь, которой не находят места ни на одной полке. Потом отвернулся обратно к лесу.

— Кесс хочет, чтоб я сказал, годен ты или нет, — проговорил он. — Так вот. Силой ты годен — даже слишком, и это меня тревожит больше, чем радует. А головой… — Он помолчал. — Головой, может, и годен. Ты слушаешь. Большинство не слушает. Большинство уже всё знает. — Он сплюнул вниз, за стену. — Ладно. Скажу Кессу, что повожу тебя. Первый спуск — со мной. Лёгкий, неглубокий, у моста, я там каждый камень знаю. Поглядим, как ты не на палках, а на живых тварях. И запомни одно, лесной.

Он повернулся и ткнул мне в грудь трёхпалой рукой, не больно, но веско.

— Пока ты со мной — слушаешься меня. Скажу «уходим» — уходим, хоть бы тебе и казалось, что ты всех там голыми руками разорвёшь. Я не для того дожил до седой бороды, чтоб закапывать ещё одного сильного дурака. Ясно?

— Ясно, — сказал я.

И, как ни странно, в этот раз я не считал и не прикидывал. Я просто согласился. Потому что впервые с того белого света без звука рядом со мной оказался человек, который что-то знал, чего не знал я, и был готов это отдать. А я собирался взять у этого мира всё, что он мог мне дать. Знание старого Дорна было первым, до чего я мог дотянуться.

— Завтра на рассвете у ворот, — буркнул он, ковыляя к лесенке. — Опоздаешь — пойду без тебя. И, парень… — Он задержался, не оборачиваясь. — Рубаху смени. На тебя в ней пялятся, как на ярмарочного медведя. Скажи Бренне, даст что-нибудь людское.

Он спустился и захромал прочь, через площадь, явно в сторону, где наливают. А я остался стоять на стене, на ветру, глядя на тёмную полосу Предела, в которую мне завтра предстояло спуститься в первый раз.

Где-то там, под этим старым лесом, лежала дорога. Не к мосту, не к лёгкому подземелью на один медный разряд. Дальше, глубже, дольше. Дорога к силе, которой хватит, чтобы проломить стену между мной и домом.

Я начинал её — с деревянного меча, с чужой рубахи и с хромого старика в наставниках.

Что ж. Начинают с того, что есть.

Глава 11. Первы