Вчера я подарил тебе завтра

Я все же ошибся, когда подумал, что в прихожей кроме меня никого больше нет. Я ощутил на себе пристальный, любопытный взгляд, ощущение, которое невозможно объяснить, но и не спутать его ни с чем. Я вплотную подошел к запыленному дубовому трюмо с зеркалом, откуда, меня пытливо рассматривал чернявенький, кареглазый, с густой челкой набок, долговязый оборванец лет десяти. Я понимал, что я стою перед зеркалом, однако, не осознавал, что наблюдаю за своим отображением. Казалось, я так простоял в изумлении минут пятнадцать, изучая свое когда-то свежее лицо без первичных признаков старения, бодрые и игривые глаза, и непосиневшие от курения налитые губы, и простоял бы еще, чтобы на долгие годы вперед запомнить это давно забытое ощущение.

— Что ты там разглядываешь, прыщик вылез? — Раздался поодаль от меня всё ещё до боли знакомый голос.

Не найдя в себя силы, чтобы обернуться, и встретиться лицом к лицу с той, кого так отчаянно пытался забыть все эти дни, мои глаза самопроизвольно, будто бы в диком припадке, начали метаться по зеркалу, описывая, казалось, звезду Давида, пока наконец, они не остановились, наткнувшись на едва забытые очертания молодой, энергичной, вредной и саркастичной Риты.

— Рита… — Только и смог я невнятно выдавить, все-еще стоя к ней спиной.

Рита, явно не разделяя мое изумления от неожиданной встречи, стремительно, уверенным шагом направилась в мою сторону, минуя родительскую комнату и уборную. Шаги становились все более дерзкими, а взгляд хмурым. Пройдя мимо двери в мою комнату и этот проклятый обувной шкафчик, во мгновенье она оказалась за моей спиной, явно желая отвесить мне ласкового, сестринского подзатыльника. В этот момент я усомнился в реальности происходящего. Я задумался о том, что, может быть я так и умер на кровати Ангелины, и все что сейчас происходит – просто-напросто краткий экскурс по истории моей жизни, перед тем как отправиться в небытие, или же, если я жив, и все происходящее – реально, то я бы предпочел умереть тотчас, поскольку уже на подступах Риты ко мне, я начал опасаться, что мое сердце не выдержит такой нагрузки.

— С утра очкарик дебильный заходил за тобой. — Отчеканили Рита стальным голосом, будто бы ожидая от меня оправданий.

— И где он?... — Спросил я дрожащим голосом, смекнув, что она имеет в виду Жорика, моего друга детства.

— Сказала чтобы шел нахер, он что-то промямлил себе под нос, и ушел. С какого он вообще за тобой заходит? Вы что, педики? — Спросила Рита издевательским тоном, и не дождавшись от меня ответа, по злодейки лыбясь отвесила мне смачного пенделя, — Не боись, папе не скажу, любитесь друг с другом сколько влезет.

Состряпав обиженную моську, на какую только был способен десятилетний подросток, который ежесекундно подвергается домашнему буллингу, я спросил у отражения Риты в зеркале: — А какой сегодня день недели?

— Вторник же.

Волшебный пендель Риты хоть и не намного, но вернул меня в чувства, и я вспомнил, что каждый мой поход в школу сопровождался эскортом в лице одного только Жорика. Сложив два плюс два, я сообразил, что скорее всего, Жора утром зашёл за мной.

Малость осмелев я спросил:

— И что, ты его просто прогнала? Могла ведь впустить домой, чтобы подождал меня.

— Щенок ты неблагодарный, — Разочарованно заявила Рита. — Ты не слышал в каком состоянии пришел отец, и что тут было пять минут назад?

— Я всё ещё спал, но что-то слышал… — Наконец, преисполнившись смелостью, Я повернулся. Шокового эффекта не произошло. За несколько минут ведения диалога с отражением в зеркале, я успел привыкнуть к живой Рите, и повернувшись, ее лицо только лишь стало немного симметричнее, не более.

Отвернувшись от меня, направляясь обратно к себе в комнату, Рита напоследок произнесла:

— Я спасла тебя от позора, твой очкарик наложил бы в штаны, если бы увидел как наши родители собачатся, так что зайдет позже, ничего с ним не случится. — Только и успело долететь до моих ушей, как дверь в комнату Риты захлопнулась, а после, из-за двери доносилось лишь недовольное, неразберимое ворчание.

Дабы немного перевести дух от наплыва эмоций и стремительного развития событий, я присел на грибовидный замшевый пуфик рядом с трюмо. Дверь в мамину комнату открылась, и из комнаты стремительно выпорхнула все ещё молодая и красивая, хоть и ещё не остывшая после недавней перепалки мама, держа курс на кухню.

— Я совсем забыла приготовить вам завтрак! — Бросила она впопыхах, даже не посмотрев на меня, — Рита! — мама перешла на полукрик, — Так сложно накормить младшего брата? Он же в школу опоздает!

Вальяжно и не спеша делая макияж за закрытой дверью своей комнаты, Рита даже не думала реагировать на будничные наезды мамы. Из кухни доносились тревожные звуки хлопанья дверцей холодильника, громыхание кастрюль и сковородок, напрасного водолития, пока я все так же сидел на пуфике, уставившись на настенные часы над дверью, и вспоминая сегодняшнюю дату. Напрасная трата времени. Среди того объема прожитых мною лет, вычленить одну единственную дату и попытаться вспомнить все события того дня, которые произошли со мной, мог бы так до вечера просидеть, но так и не вспомнить, какой сейчас год. Внезапный и застенчивый стук в дверь отвлек мое внимание от поиска недостающих частей пазла. Стук был характерный, и даже сквозь декаду лет эта манера стука все еще отзывалась знакомыми нотками в моем сердце.

Подойдя к двери, я не стал смотреть в глазок, либо же задавать риторический вопрос и просто открыл дверь, да так легонько, дабы ненароком не напугать впечатлительного Жорика.

— Ты п-почему еще не гх-готовый? — Спросил меня уменьшенный раза в три и утолщенный раза в два, пубертатный Жорик, смотря на меня ошарашенным, слегка сердитым взглядом. Он как всегда, был одет по сезону. Я бы даже сказал слишком по сезону. К тому, что Жора зимой одевался как императорский пингвин, я, да и вся школа уже давно привыкла, хоть и оставались некоторые индивидуумы, которые не упускали шанса подтрунить над вечно мерзнущим Жориком. Но изредка, Жорик даже меня мог поставить в тупиковую ситуацию своими неожиданными аксессуарами, такими как – норковая шапка или отцовские сапоги. По свежему румянцу на его моржовых щеках, я предположил, что после того как Рита бесцеремонно его прогнала, он все это время нарезал круги вокруг моего дома, пока не пробило 7:30.

— Ох Жора… Заходи шустрее, — Жестом, я пригласил его зайти в дом, — Прости за сестру.

— В-все н-нормальн-но, я слишком р-рано з-заш, — Не дав Жорику договорить, я потянул его за рукав, — Да заходи уже, холодно.

Я усадил его на пуфике в прихожей, а сам зашёл к себе в комнату, чтобы как можно скорее собраться, ведь если мне не изменяет память, до начала занятий оставалось примерно полчаса. Наскоро вдевая себя в школьную форму, мне пришла шальная идея прогулять сегодняшние занятия, так как не каждый день выпадает возможность вернуться в прошлое, хоть это и была всего лишь имитация прошлого. Да и в конце концов, я неимоверно соскучился по Рите, по маме, и даже по отцу… Но вспомнив о том, что занятия мне не позволяли пропускать даже когда в нашем спальном районе завелся маньяк-педофил, я отчаянно вздохнув, продолжил собираться.

Как только я, собравшись, вышел из комнаты, Жорик, будто наэлектризованный, сразу же соскочил с пуфика, дав мне понять, что мы уже изрядно опаздываем.

— Да идем уже, пошли. — Жестом я приказал Жорику открыть входную дверь, пока я надеваю сапоги.

— Я не поняла, а куда вы собрались? — из кухни выглянула частично выглянула мама, — Я завтрак для кого готовила? Георгий, ты не голодный?

— Н-ну вообще-то ян н-не з-завтракал… — Мечтательно ответил вечно-голодный Жорик.

— Мам, мы побежали, приду со школы, обязательно поем. — Не дождавшись ответа, я, схватив Жорика за руку, выскользнул из квартиры.

Пробегая по-марафонски школьный маршрут, влеча за собой неуклюжего борова, мы оставляли далеко позади себя еще не открывшиеся пивные ларьки и разоренные детские площадки. Я не мог не удивиться двум вещам, первое – насколько хорошо мои ноги все еще помнят дорогу от дома в школу, ведь, десятилетие спустя, работая в этой школе учителем, до школы я добирался исключительно на личном автомобиле, и второе — насколько хорошо и резво мои ноги вновь умеют бегать. Я уже давно позабыл это ощущение — передвигаться на длинные дистанции без боли в колене, и не прихрамывать. До школы оставались считанные метры, а мрачный, сумрачный пейзаж вкупе с серыми монотонными панельками все не заканчивался. Наконец вдали начали вырисовываться очертания хорошо знакомого мне здания. Остановившись недалеко от школы, я решил дать Жоре время отдышаться, заодно и придумать план, как нам проникнуть во внутрь, обойдя старую грымзу.

— Есть еще м-минута, м-мы ус-спеем, — Задыхаясь, словно подстреленный вепрь сказал Жорик, и рванулся вперед.

— Собери мозги в кучу, боров. — Сказал я скептически, остановив Жорика, схватив его за шиворот, — Эта карга нам в прошлый раз напихала, когда мы пришли за пять минут до начала.

Жорик послушно остановился, и принялся глазеть на меня своими поросячьими глазками, словно ожидая от меня дальнейший план действий. Что мне всегда нравилось в Жорике, так это то, что он, несмотря на свое превосходство в массе, никогда не препирался со мной, и предоставлял мне эксклюзивное право принимать решения за нас двоих, да и я, в свою очередь, никогда не подтрунивал над ним (за исключением шуток про вес), и всегда относился со стоическим терпением к его постоянным тупнякам.

— Пойдем в обход, через курилку. — Принял я безоговорочное решение.

— Н-но т-там ж-ж-ж-ж, — Неисправный речевой аппарат Жорика окончательно дал сбой, а глаза его налились неистовым страхом.

— Пойдем в обход и точка. Никаких но.

— С-стар-ршаки с-стр-рашн-ные, — С ужасом в голосе вымолвил Жорик, дико боящийся старшаков.

— Волков бояться — в лес не ходить. — Бросил я пафосную фразочку необорачиваясь, и поплелся в обход школы широкой, уверенной походкой лидера.

Если от лицевой стороны школы отдавало энергией строгости, консервативности, неприступности, то от тыльной стороны разило порочностью, подростковыми зависимостями и беззаконием. Мы с Жориком прошли вдоль затхлого канала, кишащего окурками и использованными контрацептивами, пока не уперлись в бескрайний каменную ограду, отделяющую нашу школу и местный вещевой рынок. Мы без происшествий перебрались через канал, хоть и на счет Жорика у меня были опасения, и вот, нашему взору предстало величайшее чудо современной архитектуры — школьный забор. Обозревая сие творение издалека — непоколебимая, закопченная под постоянным солнечным натиском сталь, которая пережила не одну царскую династию, а также наконечники — клиновидные пики, которые очень иронично придавали нашей школе некую схожесть с местами не столь отдаленными. Могло показаться, что преодолеть его — то еще испытание, если не знать некоторые нюансы. А нюанс заключался в том, что своевольные школьники, в своем стремлении к свободе, зачастую оказывались изобретательнее большинства арестантов, и прорубить (пропилить, скорее всего) в незыблемом заборе окно во внешний мир, не составило труда. По видимому Жорик не знал об этом потайном проходе, а потому до последнего следовал за мной исключительно из доверительных соображений, я однако же, за свой недолгий срок отбывания успел им воспользоваться пару раз. Вокруг нас — ни души, нам повезло. Должно быть старшаки именно в этот день решили поширяться где-то в другом месте. За все время, пока мы шли обходными путями, Жорик и словом не обмолвился, и только и делал, что жадно заглатывал кислород, а иногда и похрюкивал. Я подумал, что это исключительный случай, когда Жорик вел себя так тихо, оставшись со мной наедине. При людях — другое дело, уж слишком сильно он стеснялся своих речевых дефектов, и я все понимал, поэтому и не доставал лишний раз, но сейчас — оказавшись наедине и не слыша под боком картавые сплетни об одноклассницах, и планах на ужин, у меня начало закрадываться опасение, что Жорик начал что-то подозревать.

— Бред. Может он просто проголодался? Возможно просто не помню некоторых деталей дружбы с Жориком. Десять лет прошло, как-никак. — я начал мысленно себя успокаивать.

Спустя примерно минуту блужданий по знакомому из детства маршруту, мы в конечном счете дошли до портала связывающего школу с внешним миром. Вот только, в месте, где по моим воспоминаниям должно было находиться это самобытное отверстие, набрели мы на кое-что другое.

— Эй там, помогите! Кто здесь? — Раздался жалобный рев помощи, да такой тихий, будто бы лишнее внимание — нежелательно. Какая-то школьница, по-видимому переоценив свои формы и возможности своего тела, застряла в проходе в вызывающей позе настенного трофея. Вызывающей скорее для Жорика, но точно не для меня. Увы, уже.

Мы еще минуты-полторы смотрели на эту абстракцию, и причиной тому — не гормоны, а всего-навсего легкое замешательство. По нашу сторону забора виднелась одна только задница, вместе со всем тем, что ниже — буквально, все самое худшее и грязное, что бог создал в человеке. Логично предположить, что на другом конце — все самое лучше, что вообщем-то и можно назвать ядром человека.

— Вы че там, пялитесь что-ли? Да помогите уже кто-нибудь, скоро же обход начнется.

— З-зинка? — Спросил Жорик, не в силах скрыть своего восхищения.

Мы с Жориком одновременно посмотрели друг на друга, не сговариваясь, — Это З-зинка! — Воскликнул разгоряченный Жорик.

— Это ты, боров? Ну-ка быстро помоги мне, не стой как ишак! — Зинка заметно преисполнилась смелостью, услышав знакомый голос.

— Щ-щ-щас, Жорик подошел вплотную, выставив руки в позу готовности — с его массой он выдавил бы Зинку как поспевший фурункул. Вот только, едва не совершив непоправимое, его руки остановились в паре сантиметров от ее причинного места, — Л-леа… — Он посмотрел на меня глазами полными паники, — А ч-что мне д-делать т-то?

Несмотря на мой сравнительно зрелый внутренний возраст, выхода из этой ситуации я тоже не видел, сколько бы не размышлял, скрестив руки.

— Лева, ты тоже там? Не стойте же, вытащите меня быстрее! — Зинка обратилась уже ко мне.

Вновь услышав знакомый голос человека, которого я застал на всех этапах взросления, все тело покрылось приятными мурашками.

— Придумал! — Радостно сообщил я, прикинув один единственный выход из этой ситуации.

Сняв рюкзак, передав его Жорику, я, засучив рукава, схватился за холодные, шершавые балки ограждения.

— Н-нет, ты ж-же н-не… — Ошарашенный Жорик схватил меня за воротник, — Л-леа, н-нин-надо, — взмолил он.

— Ты полезешь? Вперед, я не против. — Посмотрел я дерзко на Жорика, глазами веля верить мне.

С неохотой, Жорик все же убрал руку.

Каждый сантиметр трехметрового забора давался немыслимо трудно. Сложности прибавляло еще то обстоятельство, что на дворе зима, и мои и без того неуклюжие конечности были скованы дополнительными метрами утепляющей ткани.

— Лева, осторожнее только, — попыталась лукаво проявить заботу Зинка.

Где-то на середине пройденного пути руки чуть ли не намертво приклеились к балкам так, что каждый раз отрывая руку, казалось что на заборе остается солидная часть моего эпидермиса. Школьные ботинки, очевидно, не справлялись со сцеплением, заставляя мои ноги раз за разом соскальзывать. Когда до наивысшей точки оставалось всего полметра, я, ухватившись за часть оградки не усеянную пиками, из последних сил сделав рывок, перебросил правую ногу через забор. Таким образом я оказался на трехметровой вершине, усадив себя промеж двух пик. Адреналин бил через край, пока я обдумывал безопасный способ спуска на другую сторону. Я ощущал себя всадником, сумевшим оседлать стального, ржавого коня, пока Жорик изумленно наблюдал за моим триумфом, а Зинка, не сумевшая поднять головы, дабы одарить меня лаврами, напоминала мне свинью из басни Крылова.

Потеря равновесия, животный страх, падение. Сидя на перекладине и обдумывая тактику безопасного спуска, мой мозг, казалось, начали пронзать миллионы микроскопических игл. На мгновение, мир вокруг меня, небесная синева над, и бурая земля подо мной, агрессивно-алый цвет лица Зинки, невербально молящей меня ускориться и бледная физиономия Жорика, так и не сдвинувшегося ни на дюйм, совершенно все окрасилось в серый цвет. Моя память начала воссоздавать перед глазами давно забытые обстоятельства. Мне потребовалась некоторое время, чтобы осознать, что все, что сейчас происходит — уже происходило со мной в реальности. Все, начиная с утренней ссоры родаков, продолжая странным диалогом с Ритой в коридоре, заканчивая миссией по спасению Зинкиной репутации. После этого осознания, время, казалось, застыло, в этом итак потерявшем цветовую палитру мире, как будто бы, зритель, обозревающий этот мир по ту сторону экрана нажал на паузу. Однако, законы этого мира не распространились на меня. Я, в отличии от моих товарищей, имел преференцию на мыслительный процесс и чувство осязания.

В день, идентичный этому, энное количество лет назад, я так и не найдя более разумный способ спуска, после триумфального вознесения на вершину ограды, просто-напросто спрыгнул в безопасный на первый взгляд сугроб. Момент приземления сохранился в моей памяти не так отчетливо, помню лишь события после — когда я очнулся в больничной палате, с гипсом на ноге. Нога в тотчас же, как по сценарию, начала ныть уже знакомой мне болью. С утра были сомнения, но сейчас я абсолютно уверен в том, что этот мир — осознанный сон. Стоило мне прозреть, как мир вокруг в одночасье вернулся в прежнее, живое русло.

— Лева! Ну что ты там? Прыгни уже и вытащи меня, — Молила меня Зинка, которая еще совсем недавно разговаривала со мной в приказном тоне.

После моего кратковременного трипа, сомнений в том, что не стоит совершать одну ошибку дважды, не осталось. Я бы не хотел проснуться в холодном поту и с ноющим коленом у Ангелины на кровати в своем никчемном мире, а как можно подольше насладиться этими беззаботными моментами вдоволь, коль уж мне выпала такая возможность.

Вдох, и боль в колене начала затихать. Выдох, и боязнь высоты ушла на второй план. Повторный вдох усмирил неконтролируемую дрожь в теле, а последовавший за ним повторный выдох запомнил меня несвойственной мне решимостью. Было принято беспрецедентное решение — держась руками за пики, свеситься вниз и аккуратно приземлиться. Собственно, именно так я и поступил. Медленно переместив уже вторую ногу на территорию школы, я обеими руками вцепился мертвой хваткой за острые наконечники так цепко, насколько позволяют мои детские ладошки. Когда мое тело висело параллельно к забору, и до земли оставалось примерно около метра, я перевел всю оставшуюся силу в ноги, и оттолкнувшись от забора, одновременно с тем, разжав свои намертво примороженные к наконечникам ладошки, выполнил филигранное приземление на шероховатый асфальт, не забыв при этом слегка присесть, вспоминая свои неудачные потуги в паркуре из детства. Приземлился я аккурат рядом с изумленно наблюдавшей за мной Зинкой. Удостоверившись, что равновесие восстановилось окончательно, я наградил своих приятелей дерзкой ухмылкой, а глаза мои излучали пафос, словно я завоевал золото на олимпиаде по спортивной гимнастике. Получив свои лавры, я устремился к Зинке, собственно, зачинщице всего этого героического акта.

Но не успел я сделать и шаг, как мир вокруг сново окрасился уже в привычные мне серые оттенки. Второй раз за этот сон, что бы это могло значить? Всю свою сознательную жизнь я был противником разного рода психотропных веществ, но, вот, уже второй раз, какие-то неведомые силы искажали мое восприятие с такой остервенелостью, на которую не способна никакая синтетика. Я все же сделал шаг, вступив босой, взрослой ногой на серый асфальт. Я поднял свои руки на уровень глаз, однако, вместо детских, гладких ладошек я смотрел на взрослые, возмужалые ручищи. На сером небе вырисовывалась серая воронка, которая не сулила ничего хорошего. Казалось, что воронка мгновенно разрослась до вселенских масштабов, и норовила засосать в свою бездну все то, к чему я так привык за этот день. Так и произошло. Я ничего не смог предпринять, кроме как стоять, и смотреть, как воронка, одного за другим засасывает в свою пучину Зинку, Борова, школу, проклятый забор, маму, отца, Риту…

Я снова всех потерял.

18.09.2025

Позднее утро. Скорее ранний обед. В мои забитые от сквозняка ноздри пробился горький аромат свежесваренного кофе, заставив мое дремавшее сознание тотчас возбудиться. Я лежал ровно в той же позе, в которой засыпал вчера. Или позавчера. Сколько себя помню, всегда плохо ориентировался во времени по утрам. Я лежал, и боялся открыть глаза. Боялся, что открыв глаза, передо мной снова предстанет тот фальшивый мир, в котором я двадцатипятилетний одинокий неудачник, из развлечений у которого лишь субботние посиделки в дешевом пропахшем баре. Но насколько бы сильно я не пытался сжать веки, становилось все очевиднее, что этот мир — подлинность, а мир, в котором я героически спас Зинку, преодолев свой главный страх — фальшивка.

Не до конца, но все-таки приняв этот факт, я открыл глаза. Несмотря на обилие выпитого накануне алкоголя, и недавнее путешествие в мире грез, я отчетливо помнил, что нахожусь в комнате Ангелины. Я перенаправил сонный взгляд с потолка на дверь, предположительно — источник кофейного аромата. Я уже собирался встать с кровати, небрежно скинув одеяло, но тут же обнаружил под ним свой голый торс.

— Да нет же, быть не может… — Запаниковал я, не обнаружив на себе ничего, кроме трусов.

Я погрузился в раздумья. Если же грехопадение все же совершилось этой ночью, почему же я ничего не помню? Или же это доселе не открытый мной дебафф выпитого алкоголя? Как же я теперь должен вести себя с Ангелиной? Что страшнее, как я теперь смогу смотреть в глаза Фрейду? Как истинный джентльмен, я буду вынужден взять всю ответственность за прошедшую ночь, однако перспектива быть проткнутым “розочкой” пучеглазым психопатом мне совсем не нравилась. Нащупав на полу свои смятые, выцветшие пожитки, наспех протиснулся в них и поспешил найти Ангелину, дабы изъясниться.

— Ну и что ты тут устроил? — Опередила меня Ангелина, выглядывая из-за приоткрытой двери, — Чего копошишься? Надевай свое вонючее тряпье и выходи кофе пить.

Я не нашел что ответить, и лишь продолжил виновато просовывать свои отекшие ноги в джинсы.

— Кажется, ничего не было. Или не было только у нее… — Подумал я вслух.

Выйдя на кухню, я все с таким же виноватым выражением лица плюхнулся за стол. За столом меня ждали уже остывшие и размокшие гренки из бородинского хлеба и турка свежесваренного черного кофе. Ангелина, сев напротив, не сводя с меня хищнический взгляд, кивнула изящным подбородком в сторону еды, а после, достав из пачки сигарету, вальяжно закурила.

— Ну и как ты после вчерашнего? — Спросила Ангелина слегка охрипшим голосом.

— Ты про свои научные опыты или про секс?

Не оценив шутку Ангелина перефразировала: — Может снилось что? И больше всего меня интересует твое колено. — Глубоко затянувшись сигаретой, Ангелина небрежно стряхнула пепел, чудом не попав в своей же кофе, она продолжила:

— Мальчик мой, ты стал частью грандиозного эксперимента зловещего, но чертовски сексуального ученого, и даже не мечтай так просто от меня отделаться.

— И сколько по срокам должен продлиться твой эксперимент? — В очередной раз не поняв ее чувства юмора, я ответил с лёгкой дрожью в голосе.

Ангелина задумалась, уставившись похмельным взглядом на освещенный дневным солнечным светом подоконник.

Казалось она не услышала меня, или же намеренно проигнорировала мой вопрос, мечтательно погрузившись в свои мысли. Мой риторический вопрос повис в воздухе, создав гнетущую атмосферу, как если бы я был онкобольным спрашивающим у своего лечащего врача о том, сколько мне осталось жить. Даже в своем подлинном естестве Ангелина оставалась чрезвычайно кинематографичной.

Эксперимент будет продолжаться до тех пор, — Ангелина сделала небольшой глоток уже остывшего кофе, — До тех пор, пока мы не добьемся всех поставленных целей.

— Поставленных кем, стесняюсь спросить?

— Поставленных мной и тобой. Я людей из гроба вытаскивала, с тобой то уж подавно справлюсь. — Дерзко заявила Ангелина.

Игривое напряжение между нами в тот же миг с дребезгом разбилось об асфальт с высоты птичьего полета. Все вышесказанное прозвучало крайне непрофессионально и с явной целью поддеть меня.

— Ну и что ты моську надул? Один в один как Борька, честное слово. — Ангелина принялась поспешно разбавлять накаленную обстановку в свойственной для себя манере “старшей сестры”, безошибочно считав раздражение на моем лице.

Без спроса достав сигарету из пачки, я закурил. Я вдыхал в себя этот противный ментоловый табачный дым до першения в горле, не торопившись с ответом. Казалось прошло больше двух минут беспрерывного зрительного контакта.