Заложник

Глава. Факультет

Первый семестр начался с речи старика-преподавателя. Он стоял за кафедрой седой, с усталыми глазами, в белом халате, который сидел на нём как вторая кожа, как саван, надеваемый тридцать лет подряд. Голос у него был тихий, но от этой тишины холодела спина. Он говорил о призвании врача, о милосердии, о том, что медицина не профессия, а служение. Что отдавать себя надо целиком, без остатка, и не ждать благодарности.

Я слушал, и внутри шевельнулось что-то тёплое и живое, что я давно считал мёртвым. Настоящее воодушевление. Я уже видел себя в операционной со скальпелем в руке, спасающим одну жизнь за другой. Пусть учёба, интернатура и практика заберут восемь лет, я отдал бы их все без сожаления. Впервые я чувствовал, что нашёл своё место. Что я не просто Конь, над которым ржут, а будущий врач.

На парах я не спал. Пока остальные клевали носом на задних рядах, я сидел за первой партой, ловил каждое слово и выделял маркером главное. Вечером перечитывал конспекты, разбирал непонятное, иногда засиживался до трёх ночи. Я не жаловался, я жил.

К концу семестра я вошёл в тройку лучших, а сессию сдал на отлично по всем предметам. Я стоял в коридоре с зачёткой, смотрел на ровный ряд красных записей и улыбался.

С сокурсниками всё складывалось сложнее.

Девушки в основном были из богатых семей: ухоженные, с маникюром, с дорогими телефонами и машинами, которые им дарили родители. Именно такие мне и нравились. Я смотрел на них и чувствовал восхищение пополам с горечью. Восхищение их красотой и лёгкостью, горечь от того, что они никогда не посмотрят на меня так, как на парней с «Мерседесами» и золотыми картами. Бедные тихони меня не интересовали, и дело было не в снобизме. Я хотел забыть ту жизнь, нищету и унижение, всё, что оставил за порогом университета.

Красавицы, как водится, меня не замечали. Толстушки и малорослые девчонки симпатизировали мне, но как-то вполсилы. Были и некрасивые, которые при этом задирали нос, и на таких мне было плевать с высокой башни.

Однажды я шёл на очередную пару, и мне навстречу вышла Оксана Бережная с четырьмя подружками. Судя по всему, они уже приложились к медицинскому спирту для расслабухи. Оксана выскочила из круга, распахнула куртку и завопила на весь коридор:

— О, Искандер, красавчик! Возьми меня, ничтожество! Я вся твоя! Исполню все твои фантазии!

Подруги грохнули. Я покраснел и застыл, не зная, куда деть руки. Внутри всё сжалось, как в детстве, и я снова стал дрыщом из беседки, над которым смеются. Хуже всего было понимать: я поступил, сдал сессию на отлично, изменился внешне, а внутри по-прежнему сидел тот мальчик, который боялся сказать слово поперёк. Сколько ни качай тело, пока не переделаешь душу, останешься тем же никем.

Запомнилось и другое. Одна сокурсница, родственница заведующей столовой, сцепилась с парнем из-за места в очереди, и тот прямо у кассы ударил её кулаком в челюсть. Она села на пол, расплескав на себя сок, подруги завыли как ведьмы. Меня там не было, но потом рассказывали, что двое ребят из нашей группы стояли рядом и не вступились. Парень был из тех, у кого палец в рот не клади. Я подумал: вот она, человеческая природа. Все мы звери. Одни носят белые халаты и говорят о милосердии, другие бьют девчонок в очереди, и никто не заступается, потому что страх сильнее совести. Так было, так есть и так будет.

На курсовом собрании Жанар Искаковна, грузная женщина с бодрой походкой и такой короткой шеей, будто голова прибита прямо к туловищу, поливала грязной бранью отстающих. Те мямлили что-то в ответ. К концу года из нашего потока отсеялись пять человек: четыре девушки, которые забеременели, и один парень, чьи родители не смогли платить за учёбу. Спустя годы я случайно встретил его у аэропорта. Он работал таксистом. Я смотрел на него и думал: мог бы стать врачом, мог бы спасать людей, но деньги решили иначе. В этом мире всё решают деньги, связи и то, кто ты и откуда. А талант, упорство и желание никому не нужны. Это красивая сказка для бедных.

Студентов регулярно выгоняли на субботники: убирать территорию, красить бордюры, сгребать листья. Тогда я бесился. Считал это унижением, потерянным временем и глупостью. Теперь, вспоминая студенческие годы, я понимаю, каким был дураком. Сейчас я вспоминаю те субботники с теплом и ностальгией. Странная штука память: она выворачивает всё наизнанку, и то, что ненавидел, становится дорогим, а что проклинал, почти святым.

Чаще всего всплывает Гульжан, моя сокурсница. Некрасивая, мужеподобная, с широкими плечами, тяжёлой челюстью и низким голосом. Я бы удивился, если бы она вышла замуж. Подруги у неё были полной противоположностью: эффектные, как актрисы из голливудских подростковых комедий, на таких невольно задерживался взгляд. Рядом с ними Гульжан выглядела ещё грубее.