Максимальный предел

Адам Базарский

Максимальный предел

Пролог: Волчья яма

Макс свернул на пустое шоссе и сбавил скорость. Пальцы разжались, оставив на руле влажные следы. Батарея держала заряд, но тело требовало отдыха. Веки налились свинцом. Если не остановиться, он уснет за рулем и уйдет в кювет или в лобовую встречного грузовика, который уже никогда не появится.

Машина встала на обочине. «Альба» предупредила о снижении заряда автопилота, но Макс заглушил двигатель. В ушах зазвенело высокочастотный писк абсолютной тишины. Он откинулся в кресле, чувствуя, как хрустят позвонки. Вдох. Выдох. Запах пота, старой кожи и остатков резиновой брони, которую он так и не снял. Он закрыл глаза и увидел Оливию, детей. Где-то далеко, за морями и мертвыми землями, они ждут. И он успеет. Должен успеть.

Стук костяшками по стеклу прозвучал резко. Макс дернулся, рука метнулась к молотку на пассажирском сиденье. За окном, в паре сантиметров от стекла, стояла девушка. Грязное лицо, слипшиеся волосы, разбитая губа. Глаза широко распахнуты. Она часто дышала ртом, оставляя на стекле мутные пятна.

— Подвези меня... пожалуйста... Я все сделаю... Хочешь, я тебе отсосу? Впусти!

Он смотрел на нее полсекунды. Красивое лицо портила не грязь, а фальшивая мольба, искривившая губы. Глаза бегали, ощупывали машину, замок на двери. Правая рука нервно сжималась, левая оставалась за спиной. Он заметил это, потому что привык замечать. Приманка? Или просто дура. В голосе не было нужды — только отчаяние, натренированное до автоматизма.

Макс нажал на педаль. Электромотор взвыл, гравий брызнул из-под колес. Девушка отшатнулась, выкрикнула что-то вслед. В зеркале заднего вида он увидел, как она плюнула в пыль и сделала резкий жест рукой, а через секунду исчезла в мареве. Он выдохнул и разжал челюсти. Интуиция шепнула: «Правильно». И он поехал дальше.

Солнце скатилось к горизонту, окрасив пустыню в оттенки запекшейся крови. Макс вглядывался в дорогу, когда впереди, у съезда на грунтовку, заметил пикап. Почти новый Toyota Hilux, матово-серый, без единой царапины, с поднятым капотом. Рядом суетились двое: сгорбленный старик с коротко стриженными седыми волосами и гладко выбритым лицом, в чистой рубашке навыпуск, и старуха в выцветшем платке. Она махала ему, и движения ее были суетливыми, беззащитными. Старик опирался о крыло и смотрел в двигатель, как на покойника.

Внутри Макса что-то кольнуло. Не жалость — скорее, остаток привычки оценивать. Им за семьдесят. У одного палка. У старухи жидкие седые космы, выбившиеся из-под платка. Они не выглядели угрозой. «Если брошу, сдохнут», — мелькнула мысль. И желание поступить по-человечески заставило его свернуть.

— Заглохли, сынок, — прошамкал старик, когда Макс вышел из машины. Молоток остался в салоне — из усталости, притупившей инстинкты. — Аккумулятор сел, кажись. Глянь, будь добр.

Макс наклонился к капоту. В этот момент сзади, слева, справа, словно из-под земли, выросли тени.

Он почувствовал их раньше, чем увидел — резкий запах пота, дешевого табака и густого звериного мускуса. Запах немытых тел, и перегара. Кто-то грубо дернул его за плечи, и прежде чем он успел среагировать, в затылок прилетело что-то тяжелое. Череп взорвался болью, перед глазами полыхнуло белым, и мир провалился в пустоту.

Сознание возвращалось толчками. Сначала — запах. Дым костра, горелое мясо, самогон, немытые тела и сладковатая нотка разложения. Потом — звуки. Грубый смех, звон бутылок, треск огня и чей-то сдавленный всхлип. Макс не открывал глаз. Тело ныло, руки вывернуты за спину и стянуты пластиковыми стяжками, врезавшимися в запястья. Ноги тоже связаны. Он лежал на боку, щекой в пыли, и дышал мелко, ровно — имитация глубокой отключки.

Рядом раздавался хриплый, каркающий голос, от которого веяло холодом и властью:

— Все вынесли. Воды — залейся, консервов — на месяц жрать. И ствол у него, «калаш» корпоративный, с цевьем новым. Этот фраер явно не простой бродяга.

— А тачка? — спросил второй голос, низкий, утробный. — Не заводится. Он ее, наверно, на свой чип заблокировал. Может, пальцы ему отрежем и к кнопке?

— Не поможет, — прошипел первый. — Ты, Череп, башкой думай, а не жопой. У них там биометрия, глазная хренотень. Не заведем без него. Посадим его на цепь, пусть водилой работает. А не захочет — будем резать по кусочку, пока не согласится.

Макс мысленно выдохнул. Машина цела. Снаряжение выпотрошили, но без него джип — груда металла. Значит, убивать сразу не станут. Или станут, когда поймут, что он бесполезен.

Он приоткрыл веки. Поляна у дома на колесах — трейлера, облепленного грязью. Четыре машины, включая его SUV, стояли полукругом. В центре — костер, решетка с шампурами, от которых тянуло паленым мясом. Ящики с водкой. Двустволки, прислоненные к колесам. И люди. Много. Он насчитал десять, прежде чем понял, что ошибся — кто-то спал в тени трейлера, кто-то сидел, уставившись в огонь.

Старик и старуха были здесь. Старик снял рубашку, обнажив дряблое тело, и резал хлеб на ящике. Старуха пила из горла, сморкаясь в пыль. Остальные — лет пятидесяти и старше. Банда стариков. Но не они были главными.

Главный сидел на перевернутом ящике спиной к Максу. Худой, жилистый, с коротким седым ежиком. Даже в сидячем положении он держался как хозяин — плечи расправлены, голова чуть наклонена вперед, будто он постоянно к чему-то принюхивался. Радек. Макс еще не знал его имени, но уже чувствовал исходящую от него угрозу — холодную, расчетливую, как у старого паука в центре паутины.

Рядом возвышалась гора мышц — Череп. Широкий, с бычьей шеей и голубыми глазами. Его лицо было тупым и жестоким, а руки, помешивавшие угли в костре, покрыты старой кровью. Чуть поодаль держались еще трое — Сыч, нервный, дерганый, с бегающими глазами; Костыль, припадающий на левую ногу, с лицом, изуродованным загнаным кулаком в череп носом; и Рваный, чье лицо пересекал безобразный шрам от уха до подбородка. У всех была одна общая черта — кожа неестественно шелушилась, и покрывалась язвами.

А потом он услышал всхлип.

В тени трейлера, прямо на земле, лежала связанная девушка. Та самая, что подходила к машине. Грязные волосы разметались по лицу, одежда разорвана в клочья, грудь и бедра обнажены. Поза неестественная, тело сжато в комок. Она тихо, бессвязно что-то шептала, но в глазах, которые он успел поймать, не было ничего — только шок. Глубокий, черный, как колодец.

Макс похолодел. Ее уже насиловали. И судя по тому, как Череп, облизнув губы, неторопливо поднялся и пошел к ней, еще не закончили.

— Череп, не все тебе, — бросил Радек, не оборачиваясь. — Дай и другим потешиться. Сыч еще не пробовал.

Сыч, нервно хихикнув, тоже поднялся. Вдвоем они нависли над девушкой. Макс закрыл глаза. Сдавленный плач, хриплый стон, ритмичные шлепки, смешавшиеся с треском костра. Внутри разрасталось что-то твердое, тяжелое. Обещание. Я вас всех убью безжалости.

Голоса зазвучали снова, ближе. Череп, натешившись, вернулся к костру, и теперь они с Радеком и Рваным стояли в паре шагов от Макса и смотрели на него. Макс не шевелился.

— Сперва я его в жопу отдеру, — бубнил Череп похотливо, с предвкушением. — А потом глотку перережу. Но пусть сперва очнется, хочу, чтоб он прочувствовал.

Рваный хмыкнул, харкнул в костер:

— Опять ты, Череп, глину месить хочешь. Лучше бы водки пожрал, чем над мужиком трястись. Поганый ты гомосек.

— Я люблю, когда орут, — добавил Череп и отвернулся к костру.

Макс не стал ждать.

Скованные ступни дернулись вверх и дважды ударили пятками в сухую землю. Тук-тук. Сухой, негромкий звук, слившийся с треском костра. В каблуках спецназовских ботинок что-то щелкнуло. Из пятки левого ботинка выскользнул стальной шип, узкий, загнутый назад, острый как скальпель.

Он повернул запястья, нащупал стяжку и повел пластиком по лезвию. Один резкий рывок — и стяжка лопнула. Руки освободились. Кровь хлынула обратно, онемевшие пальцы закололо тысячей иголок. Макс подавил стон. Перекатился на бок, скрывая движения за собственным телом, и тем же шипом перерезал стяжки на ногах.

Никто не обернулся. Водка лилась в глотки.

Макс поднялся одним плавным движением — без рывков, без шума. Мышцы ныли, но адреналин заглушал все.

Первым был Череп. Он стоял к Максу спиной в трех шагах, поднося ко рту бутылку. Макс шагнул вперед и вложил всю массу тела в удар с разворота пяткой ботинка прямо в висок. Влажный хруст. Череп рухнул мешком, даже не вскрикнув — его туша просто обмякла и повалилась на землю, подняв облачко пыли. Бутылка покатилась по земле, разливая остатки мутной жидкости.

Рваный начал оборачиваться. Его глаза расширились, рука дернулась к поясу — за ремнем торчал нож. Но Макс уже сместился. Носок ботинка врезался Рваному в промежность — низко, с проносом. Рваный сложился пополам, издав сдавленный вой, и рухнул на колени. Нож звякнул об землю. Макс добавил коленом в лицо. Хрустнул нос, брызнула кровь, и Рваный опрокинулся на спину.

Макс метнулся к пикапу, где в кузове грудой лежало его снаряжение. Автомат лежал сверху. Схватил, рванул затвор. Выдернул снаряженный рожок.

Сзади хлопнул выстрел.

Пуля взвизгнула о борт пикапа в сантиметре от плеча. Макс загнал магазин в приемник, передернул затвор. Перекат влево, за ржавую железную бочку у трейлера. Еще выстрел — дробь ударила в бочку, загудело, но не пробило.

Он выглянул. Стрелок — щуплый мужик в кепке, один из стариков — целился из двустволки. Руки тряслись, ствол ходил ходуном. Макс выдохнул и нажал спуск. Короткая очередь. Первый патрон ушел выше, срикошетив от стены трейлера, но второй попал стрелку в грудь, третий — в плечо. Мужика отбросило на капот машины. Он сполз, оставляя на металле широкую красную полосу.

Теперь — Радек. Главный уже соскочил с ящика и что-то заорал своим, выхватывая из-за пояса пистолет. Макс опередил. Короткая очередь прошила воздух там, где Радек стоял мгновение назад, — но старый паук уже нырнул за остов трейлера, и пули выбили щепу из стены.

Поляна взорвалась хаосом.

Остальные бросились врассыпную. Кто-то орал, кто-то пытался дотянуться до оружия. Старуха завизжала и побежала в темноту. Сыч, выронив штаны, метнулся к двустволке у колеса. Костыль тащил из кузова обрез.

Макс выкатился из-за бочки и поймал Сыча на бегу. Одиночный выстрел в затылок — фонтан брызг и осколков. Тело опрокинулось навзничь.

Костыль успел вскинуть обрез. Грохнул выстрел, дробь просвистела над головой Макса, обдав ветром и пороховой гарью. Макс сместился влево, вскинул автомат. Два выстрела в корпус. Костыля швырнуло назад, обрез вылетел из рук.

Старуха все еще бежала, продираясь сквозь кусты. Макс поймал ее в прицел. Выстрел. Она вскрикнула и повалилась лицом в костер. Искры взметнулись в небо.

Старик — тот, что прикидывался мирным, — пытался уползти за пикап. Одиночный выстрел в спину. Он дернулся и замер, уткнувшись лицом в грязь.

Еще двое попытались контратаковать. Один — молодой парень с безумными глазами — кинулся на Макса с ножом. Макс встретил его прикладом в челюсть, потом выстрелил в упор. Второй пытался зайти с фланга, но споткнулся о тело Рваного, и Макс срезал его очередью.

Выстрел, выстрел, выстрел. Каждый завершал чью-то траекторию. В голове не было мыслей — только холодный расчет и ритм: прицелиться, выдохнуть, нажать. Крики стихали, превращаясь в хрипы и стоны, а потом и они сошли на нет.

Когда магазин опустел, Макс вставил новый и огляделся. На поляне лежали восемь тел. Двое еще дергались — пришлось выстрелить каждому в голову. Воздух пропитался порохом, кровью и запахом опорожнившихся кишечников. Тишина обрушилась резко, наполненная лишь потрескиванием костра.

Где Радек?

Макс двинулся вдоль трейлера, держа автомат наизготовку. Старый паук обнаружился за трейлером. Он стоял на коленях, прижимая руку к животу. Между пальцев сочилась кровь.

— Слышь, фраер... — прохрипел Радек, поднимая на Макса полные ненависти глаза. — Договоримся... У меня есть схроны... наркота, жрачка... Все твое...

Макс смотрел на него. Этот человек торговал людьми. Насиловал и убивал. Кошмарил зеков, сдавал своих, натравливал отморозков на слабых. И теперь, стоя на коленях в луже собственной крови, пытался торговаться.

— Ты меня не понял, я не торгуюсь — сказал Макс тихо. — Мне не нужны твои схроны.

Он нажал на спуск. Пуля вошла Радеку в лоб. Тело опрокинулось навзничь, раскинув руки.

Макс опустил автомат. Пот стекал по лицу, в ушах гудело. Он обвел взглядом бойню и почувствовал, как в груди поднимается странное, почти забытое чувство — удовлетворение. Чистое, как глоток воды после долгой жажды. Он улыбнулся краем губ — раз, другой — и не узнал эту улыбку. Она была чужой, но приятной.

Он подошел к девушке. Она лежала неподвижно, глаза открыты в небо. Пульса не было. Он закрыл ей веки и выпрямился. Ее смерть ничего не меняла. Он уже отомстил за нее — если это можно было назвать местью.

В куче барахла у трейлера он нашел смартфон с треснувшим экраном. Запустив приложение, определил местоположение джипа. Тот стоял в полусотне метров за деревьями — целый. Он подогнал его, перегрузил воду, консервы, оружие. Двустволки и патроны тоже прихватил. Тела трогать не стал.

Макс сел в джип, захлопнул дверцу. Запах старой кожи и оружейной смазки показался родным. Он завел двигатель, выехал на шоссе и нажал педаль до упора. Впереди лежали пустые земли, опасность, неизвестность. Но внутри не осталось страха.

Глава. Первое касание

Стеклянный шпиль «Азимут-Тауэр» вонзался в небо Дубая на четыреста двенадцать метров. Сто этажей стали, бетона и зеркальных панелей, которые в августовский полдень отражали солнце так, что птицы меняли траекторию, не долетая до здания. Внутри работали юридические фирмы, инвестиционные фонды, страховые агентства, три ресторана, один подпольный покерный клуб, о котором все знали, и фармацевтическая корпорация «Небула», арендовавшая пять верхних уровней.

Девяносто девятый и сотый этажи не значились в планах эвакуации для обычного персонала. Туда вела отдельная лифтовая шахта с биометрическими сканерами, а за герметичными дверями, в темноте и холоде, работали серверные фермы искусственного интеллекта «Альба». Тысячи процессоров перемалывали данные, и гул стоял такой низкий и ровный, что на девяносто восьмом этаже в тихий час можно было приложить ладонь к полу и почувствовать вибрацию — дыхание спящего зверя, который никогда не спит.

Леонхард Макс занимал кабинет на девяносто шестом этаже. Три монитора на подвижных кронштейнах, голографическая панель в столе, эргономичное кресло и панорамное окно на юго-запад. В ясные дни, когда пыльная взвесь оседала, можно было разглядеть край Аравийской пустыни — рыжую полосу на горизонте, напоминание о том, что весь этот город стоит на песке.

На столе — белая кружка с надписью «World's Okayest Analyst». Подарок Оливии на сорокалетие. Еще — планшет, стопка бумажных отчетов, которые никто не читал, но все распечатывали по привычке, и рамка с фотографией: четверо детей на пляже Джумейра, все в песке.

Часы показывали 15:47. Макс отхлебнул американо и поморщился — кофе остыл до температуры, которую он называл «разочарование в чашке».

— Альба, сводку по азиатским торгам за последние два часа.

Голос «Альбы» раздался из динамиков — мягкий, женский, на грани между живой речью и синтезом. Оливия, услышав его впервые, заметила: «Она говорит как моя двоюродная бабушка Эдит, которая служила в Женском вспомогательном корпусе. Бабушка еще добавляла "милочка" в конце каждой фразы. Но "Альба" молодец — держится без панибратства».

— Аналитик Макс, фармацевтический сектор Азиатско-Тихоокеанского региона показывает рост на ноль-восемь процента относительно утреннего открытия. Ключевой драйвер — объявление о начале третьей фазы клинических испытаний препарата «Небула-Нейро» в Сингапуре. Токийская биржа: акции «Небула-Биотех» прибавили три и две десятых процента. Три крупных пакета сменили владельцев в течение последнего часа, что нетипично для данного окна. Вероятность коррекции — шестьдесят четыре процента к закрытию токийской сессии. Хотите полную выкладку по конкурентному ландшафту?

— Нет, спасибо. Что по Европе?

— Лондонская биржа: портфель «Небулы» в плюсе на ноль-три процента. Франкфурт: снижение на ноль-один, связанное с общей волатильностью индекса. Препарат «Небула-Ти» получил окончательное одобрение Европейского медицинского агентства. Рынок реагирует сдержанно, ожидая данные по производственной себестоимости. Прогноз — умеренный рост котировок в течение семи дней. Бразильский регулятор запросил дополнительную документацию по «Кардио экстремо». Задержка на четыре-шесть недель. При наихудшем сценарии — снижение выручки латиноамериканского подразделения на два и семь десятых процента. Я подготовила проект меморандума.

— Ты сегодня расторопна.

— Я всегда расторопна, аналитик Макс. Мои алгоритмы не предусматривают перерывов на кофе.

Макс хмыкнул и отключил голосовой канал. Он откинулся в кресле, закрыл глаза, и через несколько секунд Дубай исчез.

Сентябрь в регионе Отаго — время, когда небо над Южным островом Новой Зеландии затягивает серой пеленой на недели. Дождь висит в воздухе мелкой водяной взвесью, оседая на одежде, стволах винтовок, брезентовых тентах полигона. Ветер с Тасманова моря забирается под воротник. Температура — десять градусов, но из-за влажности ощущается как пять.

Макс стоит на краю грязевого поля. Ему двадцать пять. На нем полевая форма «Небулы» с укрепленными наколенниками. Поза — спина прямая, подбородок приподнят, манера, перенятая у первого инструктора. Перед ним группа из шестнадцати новобранцев. Третий день полевой подготовки. Сегодня — полоса препятствий.

— Харрис! Ты переползаешь эту стену или обнимаешь ее на прощание? Я вижу статический объект, который пытается слиться с бетоном!

Харрис — рыжий, веснушчатый парень из Мельбурна — переваливается через бетонный блок и падает лицом в грязь. Поднимается, отплевывается.

— Харрис, у тебя есть девушка?

— Есть, сэр! Эмили!

— Когда вернешься домой, попроси у нее прощения. Заранее. С такой техникой ты до двери ее квартиры не добежишь. Ты дойдешь. Пешком. Медленно. Встать! Еще раз!

Харрис встает и бежит обратно. Группа за спиной Макса издает сдавленные звуки.

— Чэнь! Ты висишь на канате, как мокрое полотенце! Ноги! Работай ногами! Представь, что канат — это твой экзаменатор, и ты хочешь его задушить!

Чэнь из Сингапура зацепляется ногами и начинает двигаться. Слишком медленно, но лучше, чем утром. Макс отмечает это про себя, но не говорит вслух. На третий день нужно требовать.

Он знает их всех по именам. Это его личное правило: если учишь людей выживать, ты должен знать, кого именно учишь.

Дождь усиливается. Через двадцать минут — обед. Потом — тактическая медицина. А после — главное упражнение: эвакуация раненого под огнем условного противника. Роль раненого по плану отводилась ему. Он любил эту роль. Можно лежать с закрытыми глазами и слушать, как курсанты пыхтят, таская носилки.

В четырнадцать ноль-ноль началась эвакуация.

Макс лег на землю в двадцати метрах от взлетно-посадочной площадки. Легенда учений: осколочное ранение ноги, проникающее ранение грудной клетки, сознание спутанное. Он закрыл глаза. Звук двигателей изменился. Конвертоплан S-37 «Мангуст» заходил на посадку. Винты развернулись в вертикальное положение, гул стал ниже. Аппарель опустилась.

Двое выбежали наружу.

Первый — Маркус Дейн, штатный медбрат. Коренастый, с руками, как две кувалды, и лицом человека, который не высыпается с тех пор, как поступил на службу. Второй — пилот. Макс заметил только силуэт: невысокая, женская фигура, светлые волосы под летным шлемом.

— Давай носилки!

Они развернули конструкцию, зафиксировали Макса. Щелчки карабинов — быстро, сноровисто. Маркус взялся за ножной конец, пилот — за головной.

— На счет три! Раз! Два! Три!

Маркус рванул вверх на долю секунды раньше. Носилки качнулись. Тело Макса сместилось на несколько сантиметров. Его лицо проехалось по гладкой ткани летных брюк пилота и остановилось, упершись в округлую мягкость.

В женскую ягодицу.

Макс зажмурился. Он чувствовал тепло тела сквозь тонкую ткань. Пилот недавно пила кофе. Ситуация вышла за пределы учебного плана примерно на световые годы.

Пилот издала сдавленный звук. Сначала — на грани удивления. Потом звук сорвался в откровенный смех. Она смеялась, сотрясаясь от хохота, и носилки тряслись вместе с ней.

Маркус, осознав причину, фыркнул, а потом издал басовитый раскатистый хохот. И Макс, все еще прижатый лицом к ягодице пилота, засмеялся тоже.

— Прошу прощения! — выговорила пилот сквозь смех, когда они загрузили носилки в отсек. — Прошу прощения, инструктор!

Маркус утирал слезы рукавом. Макс открыл глаза и сел, расстегивая ремни.

Теперь он мог ее разглядеть.

На вид — девятнадцать, может, двадцать. Серо-зеленые глаза — редкий оттенок, как у воды в пасмурный день над Северным морем. Тонкий нос, чуть вздернутый кверху. Нижняя губа полнее верхней, на подбородке — едва заметная ямочка. Волосы пепельно-светлые, почти серебряные, выбились из-под шлема и прилипли ко лбу. Она смеялась, и глаза сузились в щелочки, а на щеках проступил румянец.

— Я категорически не виновата! — заявила она, поднимая руки. — Это Маркус! Он ноги первыми поднял и толкнул носилки вперед! Третий закон Ньютона: действие равно противодействию. Я жертва классической механики.

— Я?! — поперхнулся Маркус. — Ты за головной конец отвечала! Ты должна была подать команду!

— Команду подает старший по погрузке! А старший — ты! Ты медбрат, это твоя процедура! Моя задача — доставить борт. В протоколе я — ассистент. Ассистент не командует!

— Но синхронизация...

— Ты поднял свой конец раньше! Любой разумный человек, почувствовав, что носилки пошли вверх, продолжит подъем, а не будет стоять столбом! Это базовый моторный рефлекс!

Макс поднял ладонь.

— Прямо с козырей зашла. Ваше имя пилот.

Пилот все еще улыбалась — широко, открыто.

— Оливия Элизабет Роуз, сэр. Прикомандирована к базе «Отаго» на испытательный трехмесячный срок. Переведена из учебного центра в ОАЭ.

— Британия, полагаю?

— Так точно. Суррей. Гилдфорд, если быть географически точной. Это примерно в сорока пяти минутах езды от Лондона, если поездом с вокзала Ватерлоо.

— Я знаю, где Гилдфорд.

— Простите, сэр. Привычка уточнять. Отец работал в логистике, мать — картограф. В нашей семье координаты — это форма вежливости.

Макс разглядывал ее. Вся ее карьера зависела от того, как она покажет себя на этой базе, — а она только что въехала задом в лицо инструктору и хохочет над этим. Это требовало либо исключительной глупости, либо исключительной внутренней свободы.

— Только британка на моей памяти могла бы с таким достоинством выйти из ситуации, в которой ее ягодица стала точкой тактильного контакта с лицом старшего по званию.

Оливия моргнула. Пауза — крошечная, но достаточная для контратаки.

— Сэр, позвольте заметить: это была левая ягодица. С анатомической точки зрения — субдоминантная сторона. Менее компрометирующая.

— Менее компрометирующая?

— Именно. Правая ягодица — сторона доминантная. Касание к ней могло бы быть истолковано как фамильярность. Левая — пассивная. Это просто стечение обстоятельств, форс-мажор. Любой офицер британской армии подтвердит. Левая сторона тела традиционно считается менее формальной. Если вы стоите в строю, то отдаете честь правой рукой. Левая остается в покое. Логика та же.

Макс смотрел на нее в упор. Она выдержала взгляд — не отводя глаз, но и не нагло, с той непринужденностью, которая выдает человека, привыкшего к диалогу на равных. Он рассмеялся. Громко, в голос, впервые за долгое время.

— Хорошо, пилот Роуз. Я прощу этот инцидент при одном условии.

— Сэр?

— Сегодня, восемнадцать ноль-ноль. Офицерская столовая. Кофе.

Она склонила голову к плечу.

— Это дисциплинарное взыскание под прикрытием, сэр?