Развод с предателем. Ты украл мой бизнес ради любовницы!

— Тогда придётся искать недостающую сумму, — ответила, выпрямившись. — Обещать результат до первых соглашений слишком легко. Дайте мне эти соглашения получить. С контактами и каталогом я пришла, завтра готова ехать к владельцам.

Краеведка сняла очки и задержала меня на странице с историей белого зала. Узнала цитату из усадебной переписки, попросила сохранить её в окончательном макете. Роза Петровна вернула разговор к лотам: кто займётся приёмом, где их будут хранить. Вместе сверили список помещений, и она предложила вынести назначение на голосование.

Меня утвердили ассистентом, а координатором назначили Розу Петровну «на переходный период», до снятия вопросов со статусом. Роза забрала документы на подпись, а мне подвинула список владельцев. Завтра предстояло звонить и договариваться самой. Эту работу у меня всё-таки оставили.

Власта вышла из зала, хлопнув дверью. В коридоре она догнала меня, взяла под локоть и зашептала быстро, зло:

— Ты не понимаешь, с кем играешь. Он тебя держит. Счёт, бюро, круг общения — всё он замкнул, ты без него никто, у тебя даже крыши нет. Подыграй мне — место в каталоге, пара строчек — и я поговорю с ним по-хорошему. Думаешь, я просто так сейчас место в каталоге прошу? Мне тоже за него держаться приходится. Только у меня есть кому звонить, а тебе кто поможет? Одно моё слово — и тебя выключат совсем.

— У меня есть работа, — сказала я, высвобождая локоть.

Власта достала телефон, поглядела на экран и резко убрала его. До совета она улыбалась каждому, теперь даже со мной заговорила о том, как ей самой нужен Марк. Возможно, после сегодняшнего отказа объясняться с ним она боялась сильнее меня.

Вернулась в зал за папкой. Протокол ещё лежал на столе, Векшин собирал бумаги, а Глеб стоял у окна.

— Подпишите протокол, Глеб Андреевич. — Векшин пододвинул лист, чуть понизив голос, но так, что слышно было всем. — И вы меня поймите правильно. Штерны — наши главные доноры, вы знаете. Уже спрашивали про ваши... благотворительные увлечения. Семейные драмы. Люди такого уровня не любят шумных историй. Поставьте себя на их место: они уйдут из «Корвуса». Отделение останется без взносов. И денег на аппарат не будет. Вы ведь за аппарат всё это...

Глеб задержал на нём взгляд, потом взял ручку и подтянул протокол к себе.

— Если у Штернов будут вопросы, я поеду к ним разговаривать сам, — сказал Глеб, прочитав протокол. — А здесь решается, кто будет работать над аукционом. За это решение я отвечаю.

Он поставил подпись и вернул документ секретарю. О взносах Штернов Глеб знал куда больше моего. Однако даже теперь, после предупреждения Векшина, фамилию Ланской в протоколе поддержал.

Хотелось подойти, поблагодарить его, но пока он собирал вещи, удалось только сжать папку покрепче.

В парке подняла лицо к клёнам. Солнце ударило в мокрые листья, пришлось зажмуриться. Набрала воздуха и заорала «ДА!» так громко, что с ближайшей ветки разом сорвались вороны. Впервые за сутки хотелось, чтобы все слышали.

Вечером ужинали с Данилой в больничном кафе. С гречкой и компотом вспоминали, как Глеб защищал разбитый микроскоп от нашей компании. Смеялись осторожно, поглядывая на дверь: брат всё ещё ждал вызова к Алисе.

— Пирожок-то освоился? — спросил Данила, придвигая мне хлеб. — Вчера орал в машине, точно это я ему жизнь испортил. Очень обидчивый пассажир.

— Уже хозяйничает, — ответила, впервые вспомнив о нём с улыбкой. — Клей отобрал, стул занял. Боюсь, меня к утру выселит.

Пока Данила ходил за чаем, набрала первого владельца из списка. Гольдин ответил сразу и перебил, едва услышав про аукцион.

— Ева Леонидовна, ваш муж меня уже предупредил, — произнёс он, пошуршав чем-то у трубки. — С лотом давайте пока повременим.

Завтрашний адрес уже был записан на обложке каталога. Вместо того чтобы зачеркнуть, обвела его ещё раз.

Глава 4. Мольберт и скальпель

— Ланская? — Старый Гольдин встретил меня у кабинета и отступил, пропуская к столу. — Позвонил Марк Ланской. Сказал: вы дискредитированы, идёт разбирательство, и связываться с вами — значит пойти ко дну вместе с вами. Он ваш муж. С чего бы ему врать?

— Мужьям очень охотно верят, — согласилась, поставив сумку у порога. — Поэтому я и приехала поговорить сама.

— Говорить можно долго. — Он не двинулся с места. — На вас жалоба, а у меня лот, который уйдёт с вашей экспертизой в каталоге. Вы представляете, что с моей коллекцией будет, если скандал заденет и её?

— Представляю лучше, чем вам кажется. Поэтому и пришла до того, как вы ответите на жалобу.

— И что вы мне посоветуете? Сидеть тихо и ждать, пока гильдия решит?

— Ответить правду. Что разбирательство идёт, что окончательного решения нет и что до решения вы вольны сами выбирать, кому верить. В жалобе изложены обвинения. Решение гильдии ещё впереди. Сейчас вы можете выслушать и меня, прежде чем решать за свою коллекцию.

— Красиво. Только он ваш муж. Муж знает о жене то, чего не знаем мы.

— Он сторона в нашем разводе. Мы делим бюро, и моя добросовестность ему в этом деле — помеха. Вот он и обзванивает моих клиентов.

— Долго он говорил? — спросила, усаживаясь напротив.

— Достаточно. Подробней всего про вас, милая. Я это заметил. Человеку, которому важна картина, есть что сказать о картине.

— Заметили — уже половина ответа Марку.

— Ох, — он наконец прошёл к столу, но садиться не стал. — Два года назад вы мне картину спасли. Я помню, кто меня вытащил. Но я старик, а старики боятся скандалов. Два года — не вечность, люди меняются. У вас есть хоть что-то, кроме слов?

— Есть предложение. Не про лот. — Кивнула на стену за его спиной, где висел потемневший пейзаж. — Разрешите осмотреть пейзаж и согласовать пробу. Все фотографии останутся у вас. Если результат вас не убедит, сможете с чистой совестью отказаться.

— То есть я должен стать вашим испытательным полигоном.

— Не полигоном, а заказчиком, который проверяет мастера до большого дела. Так делали всегда, пока не начали верить бумагам больше, чем глазам.

— А если проба выйдет хорошая, а скандал всё равно прилетит?

— Тогда решение примете по собственному опыту, а не со слов чужого человека. И это будет ваше решение, а не его.

— Хитро. А мне-то что с этой пробы?

— Спокойные ночи. Когда сами посмотрите на работу, будете знать больше, чем по чьему-то звонку.

Гольдин посмотрел на пейзаж так, будто спрашивал у него разрешения.

— Почему я вообще должен разговаривать? — всё же спросил он. — Взял и отказал. Имею право.

— Имеете. Только два года назад вы доверили мне другую картину. Её вы и сейчас можете оценить. Давайте проверим, помню ли я свою работу.

— Проверить вас на моей картине — так это придумать надо.

— Придумала. Проба крошечная, в согласованном месте. Вы стоите рядом, видите каждый шаг и в любой момент можете велеть остановиться. Все снимки остаются у вас.

— А если я посреди работы скажу «довольно»?

— Остановлюсь и поблагодарю. Это условие — тоже ваше.

— А вам-то это зачем? У вас разбирательство, а вы ко мне с пейзажем.

— Мне нужна работа, а не сочувствие. Когда гильдия спросит, чем я занималась всё это время, я покажу работу, а не стопку писем с объяснениями.

Гольдин хмыкнул и снова посмотрел на пейзаж.

— Придёте через два дня, — решил он. — Инструменты свои. Сначала всё объясните, прежде чем работать. Согласуем пробу, посмотрим результат, а дальше решу.

Через два дня Гольдин уже сам снял пейзаж со стены и устроил его на подставке в кабинете. Подготовила рабочее место, а он ходил вокруг и не давал мне наклониться.

— Почему этот участок? — спросил он. — Не отвечайте сразу, я не тороплю. Объясните так, чтобы я понял.

— Начнём с неба, чтобы вы сами могли сравнить результат с тем, что помните о картине. Сначала сделаю снимок при этом свете, затем покажу вам результат пробы. Основную работу сейчас делать рано.

— А дальше? Дальше что сделаете?

— Дальше — ничего, пока вы не решите. Проба и есть граница. Всё остальное — отдельный разговор и отдельное решение.

— А риск?

— Совсем без риска не бывает. Кто скажет «совсем никакой» — тому не верьте.

— А вы, значит, с оговорками. — Он наконец отступил на шаг и дал работать.

Вела пробу медленно, а он рядом задавал вопросы, возражал, снова спрашивал.

— Вы всем так предлагаете? Проверку вместо рекомендаций?

— Другим не предлагаю. У других нет вашего лота в моём каталоге.

— Прагматик.

— Реставратор.

— Одно другому не мешает?

— Помогает. Раз уж вы согласились посмотреть, дайте мне поработать.

Один раз он велел остановиться, надел очки и подошёл поближе. Спорить с ним за работой было незачем.

Когда под потемневшим покрытием проступил первоначальный цвет неба, Гольдин замолчал. Наклонился почти к самому полотну и велел посветить ещё раз.

— Вот же… — сказал он наконец. — Свети ещё. Стой, не лезь дальше, дай посмотреть.

Он смотрел долго, потом опустился на стул.

— В шестьдесят девятом купил, — сказал он тихо. — Жена тогда сердилась, считала, дорого. Очень уж дорого. А я принёс и поставил у окна, она посмотрела на это небо и сдалась. — Он снял очки и протёр их платком. — А я уже забыл, каким оно было. Ходил мимо и делал вид, что так и надо.

— Зато сейчас узнали, — ответила, отодвигая лампу. — Всё ещё помните.

— Вы бы всю её сделали? Если бы я попросил.

— Сделала бы. Но не с кондачка. Обсудим условия, подготовим план работы. Сегодня я обещала только пробу.

— С вами я, значит, зря горячился?

— С жалобой разбирайтесь, это ваше право. А полотно просите не трогать никого, кроме тех, кто умеет.

— Ладно. — Он встал, достал из ящика папку с бумагами на лот. — Доверенность на лот подпишу сейчас. Вы правильно услышали, Ева Леонидовна. А основную реставрацию вы мне пока не предлагайте. Я не так стар, чтобы соглашаться сразу.

— Я и не предлагаю. Сами позовёте, когда дозреете.

— Обнаглели вы, девочка. — Он подписал и передал мне бумаги. — На месте Марка Ланского я бы вас побаивался.

— Он и боится. Отсюда и жалоба.

— Что мне сказать знакомым, если спросят про вас?

— Правду: что видели своими глазами. Этого хватит.

— Напишу и в гильдию. Стариков там читают до конца, у них времени много.

Вечером того же дня Гольдин написал в гильдию письмо на четырёх страницах, приложил фотографии пробы и отдельно просил учесть прежнюю работу Ланской Евы Леонидовны: результат сохранился, оценить его можно на месте.

Уезжала с подписанными бумагами на лот. Картина пока оставалась у владельца, зато теперь Гольдин сам обещал позвонить знакомым коллекционерам и поговорить обо мне.

Ответ на жалобу Марка дополняла фотографиями и выдержками из материалов спорной экспертизы. Письмо Гольдина приложила к ним. Из гильдии сообщили, что окончательное решение перенесено: требуется очная проверка моей работы с независимым экспертом. До неё оставалось время собрать остальные подтверждения.

В больнице по разрешению врача сменяла Данилу у постели Алисы. Алисе после капельниц было страшно — она просила не гасить свет и держать за руку. Днём она терпела, как терпят взрослые, а ночью разрешала себе быть восьмилетней. Читала ей вслух, потом придумывала истории сама. Особенно она полюбила мышиный вернисаж.

— ...и вот мышь-реставратор, — рассказывала, подкладывая Алисе подушку, — приходит на выставку, а на самом большом сырном полотне плесень.

— Тётя Ев, сыр же вкусный! — возражала Алиса, оттягивая угол одеяла. — Зачем его на выставку?

— Мышь-художник велела любоваться, — объясняла, изображая её важный голос. — А все пришли с тарелками. Теперь плесень чистить некому, реставратора зовут. Она как увидела: «Кто выставлял сыр без рамы?!» Очень рассердилась.

— А художники обиделись? — Алиса приподнялась на локте и отвела с лица волосы.

— Сидят в углу и дуются, — подтвердила, возвращая ей сползшее одеяло. — А главный куратор им говорит: «Она вашу выставку спасает. Отложите ей хоть кусочек!» И они со всех полотен по кусочку откладывают.

— Нечестно, — захохотала Алиса, натягивая одеяло до носа. — Сначала плесень почисть, потом сама и ешь?

— Вот и она так сказала, — прошептала, вытирая смешливые слёзы. — «Я сыр не ем. Я сыр спасаю».

У двери тихонько засмеялась сестра. А когда закончила историю, заметила за ней Глеба. Он только заглянул по дороге из клиники, держал шарф и слушал вместе со всеми.

— Продолжайте, — попросил он, прислонившись к косяку. — Она уснёт быстрее, когда читаете вы.

После этого Глеб всё чаще задерживался в дверях, когда попадал на нашу сказку. Алиса замечала его первой и старательно притворялась уснувшей. Потом однажды призналась: так дядя-врач остаётся подольше.

Алиса рисовала своих мышей в альбоме, и однажды эти листы подали мне идею для аукциона. Догнав Глеба в коридоре, предложила выставить детские работы отдельным лотом. Он остановился посреди шага.

— Нет, Ева, — ответил он, отведя меня от двери палаты. — Не выставляй больных детей на продажу. Им потом придётся узнавать, сколько денег за них дали.

— Это же их рисунки, — возразила, раскрыв альбом. — Алиса сама просила показать.

— Показать или продать? — Глеб задержал взгляд на листе и закрыл альбом. — Уточни у неё. Очень прошу.

Обиды хватило на сутки. Потом пересмотрела альбом вместе с Алисой, спросила, что она хотела бы сделать со своими рисунками. Ей хотелось повесить их в красивом зале и привести туда папу. Пришлось признать: об аукционе и деньгах заговорила я сама.

В следующий раз подошла к Глебу уже с другим предложением. Пусть из рисунков составят стену сердец для оформления зала. Работы детей, которые сами захотят участвовать, останутся их собственностью. На вечер они придут гостями, если смогут, с родными. Ценников под рисунками совсем не будет.

— Стена? — переспросил он, рассматривая выбранные Алисой листы. — Меня тоже так оперировали. Мне было девять. Собрали зал, я стоял на сцене, и ведущая говорила: «этот мальчик ждёт вашей помощи». Я стоял и думал: а если не соберут — значит, не доживу до весны? — Он опустил альбом и потёр плечо. — С тех пор не выношу благотворительных спектаклей. А на твоей стене рисунок можно повесить и уйти, да? Просто гостем побыть. Ну, тогда другое дело. Такая выставка мне нравится.

Перестала теребить корешок альбома. Он рассказал о собственной операции так буднично, а мне хотелось вернуть назад вчерашнее возмущение. Пока спорила с ним, совсем забыла спросить, почему для него это так важно.

Роза Петровна взялась считать стоимость рамок и осеклась, добравшись до итоговой суммы. Достала оставшиеся от поездки деньги, те самые из чайной коробки, и предложила прибавить их к смете. Управляющая посмотрела на деньги, на меня — и ушла с ними. А утром вернула конверт: деньги на месте, рамки — в смете усадьбы. «За отца вашего», — сказала она и отвернулась.

К вечеру юрист переслал «примирительное» письмо Марка: развод по-хорошему, бюро и доля остаются ему, мне обещается «свобода и символическая благодарность от аукциона». При Розе Петровне открыла ответное письмо и напечатала: «Отказываюсь. Судитесь честно, если умеете». Ответа он больше не прислал.

Зато Роза Петровна позвонила насчёт другой почты: анонимный владелец предлагал для каталога уникальный лот. Взамен просил обсудить обновление команды. Управляющая прочла мне эту фразу дважды и сохранила письмо для совета.

После очередного вечера у Алисы Глеб предложил отвезти меня домой. Под дождём добежали до его машины, а она завелась только с четвёртой попытки.

— Всё, довезу до Марфина, — пообещал он, прислушиваясь к мотору. — Надеюсь, капризы кончились.

До поворота у усадьбы доехали, а у старой липовой аллеи, километрах в двух от ворот, мотор снова заглох. Глеб посветил фонариком под капот, выругался вполголоса и выпрямился.

— Пойдём пешком, тут минут сорок, — предложил он, закрыв капот. — Зонт есть?

— Маленький, с кленовым листом, — ответила, разыскивая зонт в сумке. — На ваше плечо мало надежды.

Пошли под одним зонтом, тесно прижавшись плечами. Все сорок минут спорили: Глеб совершенно бессовестно ругал Малевича, а защищать приходилось мне.

— Он же всё лишнее с картины убрал, — спорила, стараясь поспеть за Глебом. — Саму живопись показал. Разве вам такое непонятно?

— Сначала надо было спросить у живописи, — отвечал он, перехватывая зонт повыше. — Может, ей всё лишнее было очень нужно. Ты спроси у Пирожка, что он о голой миске думает.

— Вы ужасный циник, — сообщила, оттирая дождь со щеки.

— А у вас зонт на меня наехал, — пожаловался он, отведя мокрую спицу от лица.

— У вас плечо дождь ловит, — возразила, потянув его ближе. — Наклонитесь хоть чуть-чуть.

— Я и так уже боком иду, Ланская, — проворчал он, всё-таки наклонившись. — Ещё немного, и вприсядку придётся.

Засмеялась так громко, что Глеб остановился и тоже расхохотался. До флигеля дошли уже молча, стараясь как можно дольше оставаться под одним зонтом. На крыльце он снял серый шарф и обмотал мне шею, заправляя концы под куртку.

— Совсем промокли, — проворчал он, поправляя узел. — Вернёте на балу. Это условие.

— А если бал отменят? — спросила, придерживая шарф у подбородка.

— Бал не отменят, — пообещал он, спускаясь со ступеней. — Я в совете.

Он забрал у меня зонт и пошёл обратно к машине, пообещав вызвать помощь. А мне пришлось несколько раз промахнуться ключом мимо замка. Шарф пах его одеколоном, антисептиком и дождём. Снять его даже в тёплом доме оказалось ужасно трудно.

На столе рядом с каталогом мигал телефон. Роза переслала письмо с предложением лота. Последняя строка про обновление команды теперь оказалась выделена: утром Векшин хотел обсудить её отдельно.

Глава 5. Пирожок и препарированная репутация

— «По данным источников, деятельность эксперта Ланской находится на проверке», — прочла вслух и опустила газету на стол журналистки. — Почему за жалобой у вас сразу идёт вывод о риске для усадьбы? Кто это проверял?

Статья вышла в среду, в районной газете. Заголовок: «Координатор без статуса: кто ведёт осенний аукцион в Марфино». В редакцию приехала в тот же день, взяв материалы спорной работы.

— Ева Леонидовна, статья основана на документе, — журналистка лет двадцати пяти заправила ручку за ухом и развернула газету ко мне. — Жалоба в гильдию существует, это проверяемо.

— Жалоба существует, — согласилась, развернув папку. — А вот вывода комиссии пока нет. Читателю вы о разнице сказали?

— Мы это и написали. Гильдия разбирается. Хотите, добавим ваш комментарий.

— Добавить комментарий — не то же самое, что исправить обвинительный тон. В заголовке от меня уже исходит угроза усадьбе. Хотя комиссия ещё разбирается. Вы читателю заранее посоветовали держаться подальше.

— Ну, тут всё-таки эксперт, ответственность. — Она поправила ручку за ухом и замолчала.

— Вот об ответственности и давайте. — Вынула из папки первую пачку снимков и положила поверх газеты. — Это фотография работы до начала. Это — после. Даты есть в рабочих материалах. Снимки делала я, могу подтвердить каждый.

Она взяла фотографии не сразу. Сначала отпила остывший чай, потом всё-таки придвинула снимки и стала их перебирать — не тасуя, как карты, а внимательно вглядываясь.

— А разве можно на это смотреть? Это же, наверное, чужая собственность.

— Принесла материалы своей работы, чтобы вы могли проверить публикацию. Если требуются пояснения владельца картины, давайте свяжемся с ним. Пусть подтвердит сам.

— Мы не писали «виновата».

— Не писали. Написали «по данным источников». А источник ваш представился моим мужем?

Она перелистнула газету на другую полосу. Открытую папку оставила перед собой.

— Источники не раскрываются, — ответила журналистка, отодвинув чашку от бумаг.

— Хорошо, тогда по-другому. Замужем пока ещё, это публично. Муж звонит вашим коллегам и рассказывает про жену. У вас в редакции это называется «источник» или «заинтересованная сторона»?

— У нас это называется «человек, который позвонил и назвал факты», — она всё-таки разозлилась, и ручка уехала у неё за ухо дальше. — Вы думаете, мне приятно? Пришлось обзванивать людей, и половина кладёт трубку, а вторая говорит «без комментариев». А потом приезжаете вы и с порога обвиняете меня в чужом умысле.

— Давайте всё-таки о работе, — попросила, подвигая к ней снимки. — Посмотрите, потом спорьте.

Она посмотрела. На втором снимке задержалась, повернула его к окну, потом снова к лампе.

— Здесь что-то другое. Тут же темнее было?

— Было. Это после расчистки участка. Дату можно сверить по рабочим материалам.

— А раньше вы фотографии где-то публиковали?

— Нет. Они для заказчика и для гильдии. Сейчас вы можете по ним уточнить мою позицию. Готова отвечать за то, что сообщаю редакции.

— Источники — это… — начала она и осеклась. — Ладно. Допустим, поторопились. Допустим, мне просто дали материал, а мы его напечатали… — Она положила снимок и потёрла переносицу. — Вы понимаете, что если сейчас напишу опровержение, а гильдия потом решит не в вашу пользу, останусь дурой? Ответственность за исправление тоже на мне.

— А если не напишете, а гильдия решит в мою пользу? — спросила. — Тогда дурой выгляжу я. С испорченным именем, которое ваша газета растиражировала. Только мне его потом восстанавливать, а не вам. Разница только в этом.

Она помолчала. Чашку отодвинула совсем, чтобы не мешала.

— Что вы хотите? Конкретно.

— Права на ответ. Не от имени гильдии — гильдия ещё не решила, и решать за неё не стану. Моим именем, моими словами. И ещё поговорите с человеком, которому звонил источник. Он готов говорить под запись и под свою фамилию.

— Кто он?

Набрала Гольдина. Он ответил со второго гудка, услышал слово «редакция» и заорал что-то про чашки, кофе и священные предметы. Пришлось держать телефон на расстоянии.

Гольдин приехал с пейзажем, на котором мы делали пробу, и потребовал освободить место подальше от чашек. Пришлось вместе с журналисткой переставить столик к окну. Он оглядел журналистку, чайник, подоконник и остался недоволен всем, кроме света.

— Свет у вас убийственный, — сообщил он вместо приветствия. — Но для разговора сойдёт. Пейзаж не трогать, сам поставлю. Вот так. На стул. Чашки убрали? Убрали. Тогда начинайте, девушка, спрашивайте, пока не передумал.

— Вы согласны, чтобы вас назвали в статье?

— Фамилию печатайте, — велел он, усаживаясь перед столом. — Мне уже поздно и глупо прятаться.

Журналистка открыла блокнот, потом закрыла, потом снова открыла.

— Мне сказали, что вам звонили насчёт госпожи Ланской.

— Сказали правильно. Позвонил мужчина, представился её мужем. Рассказал, что она дискредитирована, идёт разбирательство и что всякий, кто с ней свяжется, будет утянут следом. Слушал внимательно, у меня слух до сих пор хороший. Потом ещё спросил, всё ли понятно. Понятнее некуда. Спросите у неё, — он кивнул на меня, — она подтвердит, что я всё-таки пустил её в кабинет. Я старик, девушка, а старики боятся скандалов. Но есть граница: я сам знаю, кого видел за работой.

— Вы хотите сказать, что он лгал?

— Давайте точнее. — Гольдин надел очки и посмотрел на неё поверх стёкол. — Разбирательство идёт — правда. Окончательного решения нет — правда. Всё остальное, что он говорил, было не про факты, а про то, кому мне верить. А это, извините, моя собственность. Распоряжаюсь сам.