Пари на мажора-каскадёра

Вымыв руки и надев свежие перчатки, я взяла со стерильного лотка плоское стоматологическое зеркало и тонкий зонд. Кончиками пальцев в мятных латексных перчатках я осторожно, но властно коснулась его подбородка, заставляя повернуть лицо к свету. Его кожа была горячей, сухой от адреналинового жара, пахнущей дождем, мужским древесным парфюмом, дымом костра и сырым железом.

— Откройте рот, — скомандовала я.

Матвей неохотно разжал зубы.

После осмотра и снимка картина стала ясной. Центральный резец сколот на две трети коронки. Вскрытая пульпа кровоточила, ткани вокруг десневого сосочка были отечны и гиперемированы. На соседних зубах виднелись микротрещины эмали, но, к счастью, перелома альвеолярного отростка и подвижности зубного ряда первой степени не наблюдалось. Парню сказочно повезло. Удар металлической трубы пришелся по касательной траектории. Сместись вектор на полсантиметра вглубь — и мы собирали бы его верхнюю челюсть по кусочкам на операционном столе под общим интубационным наркозом.

— Ну что там, доктор? — с напускным высокомерием пробормотал Матвей, стараясь не шевелить челюстью. — Залепишь по-быстрому или будешь полчаса любоваться моей мужественной физиономией?

Вместо ответа я опустила правую ногу на педаль управления турбинным наконечником.

Воздушный клапан сработал с коротким металлическим щелчком. Алмазный бор, закрепленный в цанговом зажиме микротурбины, мгновенно разогнался до трехсот тысяч оборотов в минуту. Кабинет огласил пронзительный, тонкий, леденящий душу высокий свист, сопровождаемый водяным аэрозольным факелом охлаждения.

И в эту самую секунду произошло нечто невероятное.

Великий, бесстрашный каскадер, прыгавший на багги через пропасти и горевший в пламени на съемочных площадках, внезапно замер, словно пораженный молнией.

Вся его наглая спесь, вся светская бравада и напускная мужественность испарились за долю секунды. Его смуглая, обветренная кожа на скулах моментально побелела, превратившись в цвет сырого мела. Зрачки расширились во весь глаз, затапливая радужку черным первобытным ужасом. Широкая грудь под хлопковой футболкой судорожно вздымалась от частого, сбивчивого дыхания.

Пальцы его огромных жилистых рук мертвой, судорожной хваткой вцепились в мягкие полиуретановые подлокотники кресла. Костяшки побелели до синевы, сухожилия на предплечьях натянулись, как стальные корабельные канаты. Он буквально вдавил свое мощное тело в анатомическую обивку кресла, отчаянно пытаясь слиться с ней и исчезнуть из этого пространства.

На его высоком лбу мгновенно проступили крупные бисеринки ледяного, липкого пота.

Я убрала ногу с педали. Свист турбины смолк.

В тишине кабинета было слышно только его тяжелое, прерывистое дыхание, похожее на хрип загнанного волка.

Я медленно опустила наконечник на держатель и посмотрела на своего грозного пациента сквозь защитный пластиковый щиток. На моих губах под маской расплылась едва заметная, ироничная улыбка челюстно-лицевого хирурга.

Матвей следил за держателем наконечника. Стоило мне повернуться к нему, пальцы пациента снова впились в подлокотники. Вот чего он боялся сильнее огня и скорости.

Матвей судорожно дернулся всем телом, пытаясь сорвать со своего лица белый свет лампы и вырваться из плена кресла.

— Выключи эту чертову пилу! — хриплым, сорванным шепотом выдохнул он, упираясь ладонями в края ложа. Его широкие плечи ходили ходуном, а в расширенных зрачках плескалась настоящая животная паника. — Я ухожу! Слышишь? Я прямо сейчас лечу в частную клинику в Цюрих или Дубай на личном самолете отца! У вас тут средневековая камера пыток инквизиции! Никаких сверл во рту!

Он уже приподнял корпус, готовясь спрыгнуть на пол.

Я отвела лампу от его лица и показала пустую ладонь. Матвей проследил за ней, все еще упираясь ногами в подножку. Только тогда я коснулась его груди чуть ниже ключицы. Под футболкой бешено колотилось сердце.

— Хотите остановиться — поднимите руку. Я уберу инструмент, — сказала я. Он кивнул и сам вернул затылок на подголовник.

— Пока лежите, супермен. Инструмент выключен, — я кивнула на держатель. Матвей проверил глазами, где наконечник. — Договоримся до начала: с работающим бором во рту голову не поворачиваем. Сначала ваш сигнал, потом пауза.

Глава 4

Матвей тяжело сглотнул. Кадык на его мощной шее судорожно дернулся вверх и вниз.

— Мне не больно... Я боли не боюсь, — попытался огрызнуться он, хотя его нижняя челюсть мелко подрагивала. — Я на скорости сто пятьдесят километров в час в бетонную стену входил на съемках боевика. У меня шесть переломов ребер и два сотрясения мозга.

— Охотно верю, гражданин Беркутов. Но ремни безопасности здесь другие, — я дождалась, пока он посмотрит на меня. — Сейчас обезболим и обработаем зуб. Оставлять открытую пульпу до вашего Цюриха я вам не советую: боль вернется, а шанс сохранить ее живой станет меньше. Решайте. Я могу начинать?

Матвей смотрел на меня снизу вверх.

Мы находились так близко, что между нашими лицами оставалось не больше двадцати сантиметров. Я чувствовала исходящий от него горячий, терпкий мужской дух. Запах мокрой воловьей кожи, дыма жженой синтетической резины, дорогого табака и шлейфового парфюма с нотами кедра и дикого перца причудливо смешивался с чистым аптечным ароматом моей униформы. В глубине его зрачков, где только что бушевал панический ужас, внезапно вспыхнула новая, незнакомая искра. Искра жгучего мужского удивления перед женщиной, которая ни капли не боялась его грозного статуса и держала его волю в кулаке одним лишь спокойным взглядом моих серых глаз.

— Ты чокнутая, доктор, — прошептал он, но в кресле обмяк, перестав вырываться.

— Я хирург высшей категории, Матвей. А теперь закройте глаза. Сделайте глубокий медленный вдох через нос. Представьте свою гоночную трассу. Скоростной поворот, трамплин, контроль над машиной. Вы умеете управлять машиной на грани катастрофы?

— Да. Начинай. Управлять умею, — хрипло отозвался он, послушно прикрывая веки. Густые темные ресницы подрагивали.

— Отлично. Вот и держите траекторию. А управление ротовой полостью передайте мне.

Я действовала стремительно и безупречно, не теряя ни единой драгоценной секунды.

Сначала я взяла стерильный ватный аппликатор, щедро обмакнула его в прозрачный обезболивающий гель с ароматом спелой дикой вишни. Легким, скользящим движением я нанесла гель на переходную складку десны над проекцией верхушки корня сломанного резца. Высококонцентрированный анестетик мгновенно заморозил рецепторы слизистой оболочки, устраняя малейшую чувствительность к будущему уколу.

— Держите дыхание ровным, — мягко командовала я, отсчитывая про себя шестьдесят секунд, необходимые для полной аппликационной блокады.

Затем я взяла в правую руку тяжелый карпульный шприц. Внутри металлического корпуса поблескивала стеклянная ампула с мощнейшим немецким артикаином форте с микродозой сосудосуживающего адреналина. На кончик шприца была накручена японская одноразовая игла тридцатого калибра, тонкая, словно паутинка, со специальной тройной лазерной заточкой среза.

Кончиками пальцев левой руки я осторожно отвела его распухшую верхнюю губу.

Матвей весь напрягся, словно пружина перед спуском, ожидая дикого, пронзительного удара иглы в воспаленную надкостницу. Мышцы его шеи натянулись, пальцы снова впились в обшивку подлокотников.

Я едва заметным, филигранным микродвижением погрузила срез иглы в онемевшую от вишневого геля слизистую. Плавное давление большого пальца на шток поршня, микроскопическая аспирационная проба для исключения попадания в сосуд, и препарат медленной, теплой струйкой потек в подслизистый слой, мягко омывая ветви переднего верхнего альвеолярного нерва.

Матвей даже не шелохнулся.

Он продолжал ждать боли, сжимая челюсти до хруста в височно-нижнечелюстных суставах.

— Откройте глаза, каскадер, — с легкой насмешливой ноткой в голосе произнесла я, опуская пустой шприц в металлический лоток. Инструмент звякнул о сталь тихим серебряным звоном.

Матвей осторожно приоткрыл один глаз, затем второй.

— И когда ты будешь колоть? — подозрительно спросил он, озираясь по сторонам. — Я думал, ты мне челюсть насквозь проткнешь.

— Укол уже сделан ровно сорок секунд назад, гражданин Беркутов, — улыбнулась я под маской. — Я хирург, а не деревенский кузнец. Как ощущения в области верхней губы?

Матвей шевельнул губами и удивленно замер.

— Ого... Она словно деревянная стала. Как будто кусок плотной резины пришили. И нос с правой стороны занемело.

— Превосходно. Анестезия подействовала. Боль ушла?

Парень прислушался к собственным ощущениям. Его глаза расширились от неподдельного восторга.

— Ушла. Совсем ушла. Вообще ничего не чувствую. Даже пульсация пропала.

— Вот и прекрасно. Теперь начинается чистое искусство реставрации. Открываем рот шире, ставим изоляцию.

Чтобы спасти обнаженную пульпу от агрессивной среды слюны, я установила систему коффердама. Тонкий квадратный платок из эластичного медицинского латекса изумрудно-зеленого цвета зафиксировался на соседних зубах крошечными титановыми зажимами. В рабочей зоне остался только поврежденный резец, абсолютно сухой, изолированный и чистый, словно на хирургической демонстрационной витрине.

Я снова взяла в руки турбинный наконечник.

На этот раз пронзительный свист бормашины не вызвал у Матвея панического припадка. Он лишь слегка прищурился, глядя, как я подношу микробор к сколотому краю эмали; его пальцы разжались на подлокотнике.

Под струей водяного охлаждения я аккуратно иссекла загрязненный дентин по линии удара. Затем переключилась на терапевтический наконечник с пониженными оборотами. Ювелирными движениями микроэкскаватора я провела частичную витальную ампутацию травмированного участка пульпы. Кровотечение из устьев каналов было остановлено специальной гемостатической губкой с кальцием. Поверх обнаженной живой ткани я наложила лечебную биокерамическую прокладку из силиката кальция, которая стимулирует выработку вторичного защитного мостика дентина.

— Ну что там, доктор? — донеслось глуховатое мычание Матвея сквозь латексную завесу. — Жить буду?

— Будете, если перестанете разговаривать под работающим инструментом, — строго отозвалась я, беря в руки шприц со светоотверждаемым жидкотекучим композитом. — Пульпу мы вам спасли. Нерв останется живым, зуб не потемнеет и не превратится в мертвую кость. Сейчас я сформирую временную анатомическую реставрацию высокой прочности, чтобы вы могли улыбаться на своих завтрашних съемках.

Я работала с вдохновением истинного мастера, забыв про усталость десятичасовой смены.

Слой за слоем, микропорция за микропорцией я наносила на подготовленный дентин сложный гибридный композит. Сначала опаковый слой, имитирующий глубокую плотность естественного зуба, затем полупрозрачную эмаль с легким перламутровым отливом режущего края. Каждый слой полимеризовался синим холодным светом специальной полимеризационной лампы, которая отсчитывала секунды короткими мелодичными писками.

Тонким алмазным финиром я вывела анатомические валики, микрорельеф вестибулярной поверхности и прозрачные мамелоны, в точности повторяя форму левого центрального резца. Затем прошлась гибкими шлифовальными дисками с уменьшающейся зернистостью и нанесла полировочную пасту с алмазной пылью на мягкой войлочной чашечке.

Спустя сорок минут напряженной, ювелирной работы я сняла зеленый латексный платок коффердама, вынула ватные валики и протянула пациенту стаканчик с антисептическим ополаскивателем.

— Сплюньте в раковину. Закройте рот, аккуратно сомкните зубы. Ничего не мешает по прикусу?

Матвей осторожно коснулся верхними зубами нижней губы. Постучал резцами друг о друга.

— Нет... Вообще не мешает. Как родной сидит.

Я взяла с полки круглое ручное зеркало с двукратным увеличением в серебристой оправе и протянула парню.

— Взгляните на свою семизначную страховку, гражданин каскадер.

Матвей взял зеркало. Поначалу он смотрел в него с настороженностью человека, ожидающего подвоха. Но затем его брови медленно поползли вверх, а рот приоткрылся в немом шоке.

Глава 5

В зеркале отражалась безупречная, ослепительно ровная, естественная улыбка. Сколотый край исчез без следа. Восстановленный резец ни по цвету, ни по микрорельефу, ни по прозрачности режущего края невозможно было отличить от соседнего зуба даже при пристальном взгляде с расстояния вытянутой руки. Лишь легкая ссадина на распухшей губе напоминала о чудовищном ударе о стальную трубу багги.

Матвей осторожно провел кончиком языка по гладкой поверхности восстановленной эмали.

— Невероятно... — ошеломленно выдохнул он, поднимая на меня глаза, в которых не осталось и следа прежней наглой спеси. — Ты просто ведьма, Кира. Настоящая волшебница. Как ты это сделала? Я думал, мне придется полгода вставлять железные штифты и ходить с дырой в челюсти!

— Семь лет практики, Матвей. И еще годы учебы до них, — я сняла перчатки, а он снова повернул зеркало к свету, проверяя мою работу. Мои пальцы слегка подрагивали от колоссального нервного напряжения, но лицо оставалось бесстрастным. — Но учтите. Это лишь временная композитная реставрация прямого моделирования. Основание корня получило тяжелейшую контузию. Вам категорически запрещено кусать этим зубом твердую пищу, открывать бутылки и прыгать на машинах через канавы. Завтра вы обязаны явиться на контрольный снимок и осмотр. Если начнется посттравматический периодонтит, придется проводить эндодонтическое лечение корневого канала.

Матвей медленно поднялся с кресла.

Его высокая, мощная фигура вновь обрела былую уверенность, хотя в движениях еще сквозила легкая слабость после адреналинового шторма. Он стоял передо мной, засунув руки в карманы джинсов, и пристально, не отрываясь, разглядывал меня. В его взгляде читалась такая неприкрытая, жгучая мужская симпатия и глубокое уважение, что у меня под ложечкой сладко екнуло, а сердце пропустило глухой удар в ребра.

— Сколько я тебе должен за этот шедевр, спасительница? — спросил он низким, бархатным баритоном, сделав шаг ко мне.

— Все расчеты строго по официальному прейскуранту через кассовый терминал у Любочки, — отчеканила я, удерживая между нами дистанцию в один шаг. — И не забудьте забрать свои деньги из таза у стойки. До свидания, гражданин каскадер.

Матвей усмехнулся углом красивого рта.

— Мы не прощаемся, доктор Кира. Ты даже не представляешь, насколько сильно мы не прощаемся.

Он круто развернулся на каблуках и уверенной походкой вышел в коридор.

В холле клиники Любочка торопливо пробивала кассовый чек на новеньком терминале. Пальцы девушки слегка подрагивали, когда она передавала Матвею отпечатанную бумажную ленту. Парень небрежно сгреб из эмалированного таза свои купюры, упаковал их в полиэтиленовый пакет и расплатился пластиковой карточкой, даже не глядя на сумму на экране. Он все еще пребывал в состоянии глубокой внутренней контузии от пережитого контраста между паническим ужасом и ювелирным триумфом моего мастерства.

Тяжелая дубовая дверь хлопнула, выпуская каскадера на улицу.

Я поднялась по широкой деревянной лестнице на второй этаж в ординаторскую. Голова гудела от усталости, в висках пульсировала глухая тяжесть. Мне требовался глоток свежего воздуха. Я подошла к высокому эркерному окну, выходившему прямо на Чистопрудный бульвар, и распахнула тяжелую створку.

Ночной ливень наконец начал стихать, сменившись мелкой, водяной пылью. Прохладный влажный воздух, пахнущий мокрым гранитом, прелой листвой и озоном, приятно остудил разгоряченное лицо. Пруд внизу казался огромным черным зеркалом, в котором дрожали размытые золотые полосы от старинных фонарей.

Прямо под окнами клиники разворачивалось бурное продолжение драмы.

Возле кислотно-зеленого спорткара Ламборгини Хуракан и черного внедорожника сгрудилась вся каскадерская команда. На тротуаре на широкой боковой подножке замер кастомный спортивный мотоцикл Матвея. В свете фонарей его черная матовая рама и хромированные патрубки казались хищным скелетом фантастического зверя. Этот мотоцикл был подлинным произведением инженерного искусства, собранным вручную из титановых сплавов и авиационного алюминия, предметом бешеной гордости своего владельца.

Денис стоял, привалившись бедром к капоту зеленого спорткара, и громко, на всю набережную, заливался ядовитым хохотом.

— Народ, вы только поглядите на этого героя боевиков! — орал Денис, тыча пальцем в выходящего на крыльцо Матвея. — Наш грозный покоритель пропастей вышел из стоматологии на полусогнутых ногах! Я в окно смотровой видел твою физиономию, Беркутов! Ты сидел там белый, словно простыня в морге, и вцепился в ручки кресла так, будто багги в кювет летит! Великий каскадер чуть сознание не потерял от крошечного сверла в руках девчонки в белом халате! Ты окончательно сдулся, Матвей! Растерял весь свой дутый авторитет!

Толпа каскадеров за спиной Дениса нестройно заржала. Парни переглядывались, подначивая своего лидера.

Матвей в два широких шага преодолел расстояние между ними. Его рука молниеносно взметнулась вперед, пальцы мертвой хваткой вцепились в воротник блестящего бомбера Дениса, с силой впечатывая насмешника лопатками в полированный капот Ламборгини.

— Заткнись, Денис, — глухо, с леденящей яростью прорычал Матвей. Желваки на его челюсти вздулись буграми. — Я этот трюк на багги докручу, а тебе советую поберечь челюсть. Она у тебя хрупкая.

Денис судорожно дернулся, однако надменная, скользкая ухмылка не сошла с его холеного лица. Он прекрасно знал, на какие болевые точки нужно давить, чтобы задеть бешеное самолюбие друга детства.

— Руки убери, каскадер, — с ядовитым прищуром прошипел Денис, глядя прямо в горящие яростью глаза Матвея. — Правда глаза колет? Да ты перед этой пигалицей в белом халате штаны чуть не намочил от страха! Она тебя раскатала в тонкий блин за две минуты! Заставила бахилы натянуть, выставила на мороз и отчитала, словно нашкодившего второгодника! Ты к ней теперь на пушечный выстрел подойти побоишься! Она на тебя даже не взглянет как на мужчину. Для нее ты просто трусливый мешок с деньгами!

— Ты несешь чушь, — процедил Матвей, сильнее сдавливая ткань куртки соперника.

— А давай проверим на деле, Беркутов! — звонко, на весь бульвар выкрикнул Денис, поднимая руки вверх. — Хватит трепаться! Сыграем по-крупному, на глазах у всей команды! Пари на тридцать дней!

Вся тусовка вокруг мгновенно замерла. Парни затаили дыхание. Даже мотор внедорожника, работавший на холостых оборотах, казался тише.

Денис демонстративно хлопнул ладонью по ярко-зеленому крылу своего спорткара.

— Я ставлю этот новенький Ламборгини Хуракан против твоего кастомного спортивного мотоцикла ручной сборки! Ровно тридцать календарных дней! Если ты за месяц не выдержишь полный курс лечения у этой железной докторши, сбежишь от ее бормашины, твой уникальный черный байк навсегда переезжает в мой гараж! Но если выдержишь лечение и докажешь, что ты мужик со стальными нервами, эта зеленая ракета становится твоей собственностью без единого рубля доплаты! Ну что, каскадер, слабо принять вызов или струсишь прямо здесь?

Матвей замер.

Его взгляд метнулся к матово-черному мотоциклу, в который он вложил три года жизни и бешеные миллионы рублей, затем к хищным граням спорткара и наконец к темным окнам второго этажа нашей клиники.

В его глазах вспыхнул такой бешеный, азартный, неукротимый огонь, от которого у меня на втором этаже перехватило дыхание.

— По рукам, Денис! — громко, раскатисто рявкнул Матвей. — Ровно тридцать дней! Готовь ключи и документы на свой Хуракан!

Глава 6

Мужчины с размаху ударили по рукам над капотом спорткара. Золотая молодежь восторженно взвыла, захлопала в ладоши, оглашая ночной бульвар свистом и криками.

Я стояла у открытого окна, и внутри меня все клокотало от ледяного презрения.

Богатые бездельники. Избалованные мальчики, которым некуда девать миллионы и адреналин. Они спорят на спорткары и эксклюзивные мотоциклы ради пустой забавы, меряясь своей сомнительной крутизной. Денис решил взять Матвея на слабо, будучи уверенным, что каскадер сбежит от медицинских манипуляций, а Матвей решил доказать своей тусовке, будто способен выдержать тридцать дней лечения вместо того, чтобы снова сбежать из кресла.

Они считали наше святое ремесло и человеческие чувства простой ареной для циничных пари.

Я решительно захлопнула оконную раму, повернула шпингалет и вернулась к рабочему столу в ординаторской. На столе лежало роковое письмо от инвестиционной компании с требованием выплатить двадцать миллионов рублей залога за аренду. Время утекало, словно песок сквозь пальцы. Профессор Савельев лежал в реанимации, а я не имела права отвлекаться на глупые выходки мажоров.

Снизу послышались тяжелые, гулкие шаги, поднимающиеся по дубовой лестнице.

Дверь ординаторской распахнулась без стука.

На пороге снова стоял Матвей Беркутов.

Он успел смыть кровь и грязь с лица в санитарной комнате внизу, надел чистую сменную куртку из тонкой черной замши и теперь выглядел пугающе собранным, подтянутым и опасным. В его руках была зажата тяжелая папка из плотной кожи с логотипом крупного кинематографического и каскадерского холдинга.

— Нам нужно поговорить, Кира Алексеевна, — произнес он низким, абсолютно трезвым и деловым голосом, закрывая за собой дверь.

— Часы приема окончены, гражданин Беркутов, — холодно отозвалась я, не поднимаясь из-за стола. — Все плановые записи на понедельник через регистратуру.

Матвей подошел к столу, отодвинул тяжелый дубовый стул и сел напротив меня. Он положил кожаную папку прямо поверх стопки моих финансовых отчетов.

— Забудьте про приемные часы. Давайте поговорим как взрослые деловые люди. Я только что изучил ваши проблемы. Ваш администратор передала моему помощнику номер управляющего. Он подтвердил сумму: вы ведь ищете спонсора. Я знаю, что инвестиционная группа выставила клинике профессора Савельева ультиматум на двадцать миллионов рублей залога за историческое здание. Если денег не будет до конца месяца, вас вышвырнут на улицу с бульдозерами.

Мое сердце пропустило болезненный толчок. Я сжала пальцы под столом, сохраняя непроницаемое выражение лица.

— Это внутренние дела клиники, которые вас абсолютно не касаются.

— Касаются, Кира Алексеевна. Напрямую касаются, — Матвей раскрыл папку, извлекая типовой проект договора своей компании. — Моя компания по постановке экстремальных трюков и кинопроизводству как раз искала генерального медицинского партнера для экстренного обслуживания и реконструктивной хирургии наших пилотов. Я предлагаю вам официальный контракт на генеральное медицинское спонсорство. Мы вносим за вашу клинику ровно двадцать миллионов рублей целевого невозвратного аванса за модернизацию здания прямо в понедельник утром. Ваш юрист проверит условия. Платеж закроет нынешнее требование по инженерным сетям и даст время бороться за аренду.

Я замерла, глядя на ровные строки юридического документа с реквизитами компании.

Это было настоящее спасение. Спасение для Павла Сергеевича, чье сердце не выдержало бы гибели дела всей жизни. Спасение для тридцати врачей и сестер, для сотен пациентов, ожидавших бесплатных квот. Двадцать миллионов позволяли пережить этот месяц. Судьбу самого здания еще предстояло отстоять.

Но бесплатный сыр бывает только в мышеловках.

— Каковы ваши встречные условия, гражданин Беркутов? — спросила я, буравя его взглядом.

Матвей подался вперед, уперев локти в край стола. В его глазах полыхнула хищная, победная искра.

— Условие одно. Ровно тридцать дней плотного индивидуального графика. Я должен пройти полный курс комплексной реабилитации, наблюдения за травмированным зубом и подготовки к постоянной коронке. И проводить все манипуляции будете исключительно вы, доктор Кира. Лично. Каждый день или через день, по вашему назначению. Вы будете моим персональным куратором на весь этот месяц.

Вот оно.

Пари на тридцать дней. Мажор решил совместить спасение своего разбитого лица с победой в споре над Денисом, купив мое присутствие за деньги своей корпорации. Он думал, что двадцать миллионов рублей превратят меня в покорную исполнительницу его капризов.

Внутри меня вскипела ледяная, расчетливая ярость.

Он хотел тридцать дней? Он их получит. Но играть мы будем исключительно по моим хирургическим правилам.