Личная слабость босса

Она сошла на мраморный пол и расправила плечи:

— Запомните эту ночь. С этой секунды у вас больше нет ни дочери, ни сестры. Мой род умер здесь сегодня. И вы похоронили его своими собственными руками.

Она не стала слушать судорожные всхлипы отца и жалкое бормотание брата. Твердым шагом Вероника прошла мимо застывших штурмовиков, и старший боец молча толкнул перед ней массивную створку парадной дубовой двери.

Холодный штормовой ливень обрушился на нее в ту же секунду, едва она ступила на крыльцо.

Ветер рванул полы плаща, ледяные струи ударили в лицо, выбивая каштановые пряди из ленты. Вероника сбежала по мокрым ступеням прямо к широкому подъездному кругу.

Там, разрезая тьму мощными лучами прожекторов, стояли три черных бронированных внедорожника. Их огромные двенадцатицилиндровые двигатели утробно рокотали на холостых оборотах, выбрасывая в морозный воздух клубы пара. Мощные протекторы грязевой резины были покрыты мокрой глиной.

У распахнутой задней двери центральной машины стоял Родион Казанцев.

Дождь хлестал по его темным волосам и запекшейся ране на губе, но он стоял неподвижно, придерживая массивную бронированную дверь толщиной в пятнадцать сантиметров.

Его волчий взгляд встретил ее еще на крыльце и не отпускал ни на миг.

— Девять минут сорок секунд, — произнес он, перекрывая вой ветра. — Садись в машину, Светлова.

Вероника подошла вплотную, чувствуя исходящее от него суровое тепло, пахнущее можжевельником и дождем. Не подав руки, она шагнула в салон и опустилась на широкое кожаное сиденье, поставив саквояж на колени.

Родион забрался следом. Внедорожник заметно качнулся под его колоссальной массой. Он перехватил массивную внутреннюю ручку и с глухим усилием потянул створку на себя.

Дверь захлопнулась с тяжелым звуком герметичного шлюза подводной лодки. Щелкнули пневматические доводчики, сервоприводы запечатали засовы.

И внешний мир исчез.

Шум шторма, рев ветра и ливня смолкли, словно срезанные ножом. В салоне воцарилась вакуумная, зловещая тишина.

Здесь царил полумрак. Янтарная контурная подсветка струилась по карнизам дверей и потолку из черной алькантары. Воздух был сухим, теплым и насквозь пропитанным личным ароматом хозяина: горьким можжевельником, сигарным листом, кожей Nappa и тонким привкусом опасности.

Казанцев сидел рядом, всего в полуметре. Он сбросил промокшее пальто в ноги, расстегнул пуговицы жилета. Под тонкой сорочкой перекатывались мощные грудные мышцы. На шее ритмично пульсировала артерия, а на нижней губе багровела ссадина от ее серебряного перстня.

Он достал сухой платок из консоли, коротко прижал к ране и скомкал ткань в кулаке.

Внедорожник мягко тронулся с места. Мощное ускорение вдавило Веронику в спинку кресла. В бронированных стеклах мелькнули разбитые ворота усадьбы, брошенные укрепления и оцепление бойцов, отдававших честь проезжающему кортежу.

Родион повернулся к ней, положив тяжелую руку на спинку дивана позади ее плеч, физически отрезая любое пространство:

— Оглянись, Вероника. В последний раз.

Она смотрела прямо перед собой — в темную перегородку водительского отсека.

— Мне не на что смотреть, — ответила она, вцепившись в ручку саквояжа. Кожа скрипнула под пальцами, и она положила поверх них вторую ладонь. — Мой дом умер в тот момент, когда отец упал перед тобой на колени.

Родион тихо усмехнулся. В его усмешке сквозило мрачное уважение к ее стойкости:

— Твой отец был слаб всегда. Он держался лишь на авторитете предков. Но в тебе течет кровь старого волка. Я вижу это по твоим глазам. Ты не скулишь о пощаде.

Он подался вперед, сокращая дистанцию. Горячее дыхание скользнуло по ее обнаженной шее, заставляя кожу покрыться мурашками:

— Запомни эту минуту, девочка. Твоя прежняя жизнь окончена. Ты больше не наследница клана. С этой ночи ты принадлежишь мне. Твое тело, твое время, твое дыхание — все это теперь под моим контролем. Ты будешь спать там, где я прикажу, есть то, что я поставлю на стол, и носить то, что я выберу.

Вероника повернула голову, встречая его волчий взгляд в упор. Ее янтарные глаза горели чистым неистовым пламенем:

— Ты можешь запереть меня за броней, Казанцев. Можешь приставить сотню автоматчиков. Можешь раздеть догола или нарядить в золото. Но ты никогда не получишь мою душу. И никогда не заставишь меня склонить голову. Я буду ненавидеть тебя до последнего вздоха.

Родион смотрел на нее не мигая. Серо-зеленые глаза сузились, на скулах вздулись желваки. Но вместо ярости в его взгляде вспыхнуло пьянящее пламя самца, встретившего женщину, чей дух невозможно сломать приказом.

— Ненавидь, — его рокочущий шепот пробрал ее до самых костей. — Ненависть держит крепче любой надежды. Ярость идет тебе куда больше покорности. Но запомни: в моем мире выживают только по моим законам. И если ты вздумаешь испытать мое терпение... расплата тебе не понравится.

Он откинулся назад, закрыв глаза.

А кортеж, рассекая ливень, с бешеной скоростью уносил заложницу в сосновые леса, навстречу неприступным скалам Кедровой Цитадели.

Глава 4

Горный серпантин взбирался все выше, петляя среди вековых корабельных сосен и отвесных гранитных скал. Асфальт здесь был мокрым и черным, как обсидиановое зеркало, а за крутыми обрывами без перил зияла сплошная бездна, над которой клубился седой осенний туман.

Через сорок минут бешеной гонки кортеж вылетел на широкое скальное плато, зажатое между двумя базальтовыми утесами.

Впереди высился главный форпост. Монолитная стена из серого гранита толщиной метра в три венчалась тяжелыми коваными решетками с острыми стальными пиками и витками армированной колючей ленты. Сверху, с бронированных вышек, территорию методично прощупывали мощные поворотные прожекторы, заливая камень белым хирургическим светом.

Стальные створы ворот с низким гидравлическим гулом медленно разошлись в стороны. Трое вооруженных бойцов в черной штурмовой форме с нашивками сжатого кулака — эмблемой клана Казанцевых — синхронно приложили ладони к шлемам, пропуская кортеж хозяина.

Машины миновали скальный туннель и выкатились на гигантский вымощенный плитами плац перед самой цитаделью.

У Вероники перехватило дыхание, когда она увидела крепость сквозь тонированное стекло.

«Кедровая Цитадель» подавляла своим первобытным величием. Это не был роскошный загородный дворец с лепниной — настоящая крепость, выросшая прямо из скалистого мыса над бушующим черным озером. Нижний ярус был сложен из гранитных валунов грубой тески, а верхние этажи венчал колоссальный сруб из векового сибирского кедра. Бревна толщиной в обхват потемнели от дождей, придавая замку вид мрачного норвежского драккара над бездной.

Внизу, метрах в пятидесяти под отвесным обрывом, с глухим ревом разбивались о гранит тяжелые озерные волны, выбрасывая в ночной воздух шлейфы ледяной пены.

Внедорожник затормозил у широких базальтовых ступеней входа.

Дверь со стороны Родиона распахнулась снаружи. В проеме возник сухощавый мужчина лет сорока с глубоким шрамом через всю левую скулу и неживыми глазами матерого волкодава.

— С возвращением, Родион Андреевич, — сухо доложил начальник службы безопасности Герман, известный по кличке «Тень». — Периметр зачищен, катера на дежурстве. В городе тихо. Старик Светлов подписал последние акты, юристы закрывают регистрацию. Покои на втором ярусе подготовлены.

— Добро, Герман, — Родион выбрался из машины, расправив широкие плечи. На ледяном ветру с озера его расстегнутая сорочка мгновенно натянулась на мускулистом торсе, но он словно не чувствовал холода.

Он обошел массивную корму машины и распахнул пассажирскую дверь Вероники.

Ветер с озера ворвался в теплый салон, обдав девушку морозной свежестью, запахом хвои и тяжелой воды.

Родион протянул ей раскрытую ладонь — жест вежливый, но в глазах плясала насмешливая сталь:

— На выход, Светлова. Твое новое пристанище ждет.

Вероника посмотрела на его протянутую руку, затем на мокрый камень под дверью. Перехватив саквояж левой рукой, она шагнула на влажные плиты плаца самостоятельно, даже не коснувшись его пальцев.

Едва ее ноги коснулись камня, яростный порыв ветра сорвал бархатную ленту с ее волос.

Густые каштановые волны с медовым отливом мгновенно рассыпались по плечам и спине до самой поясницы. Вероника вздернула подбородок, глядя на грозную громаду цитадели с несгибаемым бесстрашием. Ее хрупкая фигура в развевающемся плаще казалась былинкой на фоне циклопических стен, но в янтарных глазах не было ни капли смирения.

Родион замер на секунду, глядя на нее. Серо-зеленые глаза потемнели, зафиксировав эту картину: гордая дочь врага среди штормовой ночи, с разметавшимися волосами и пылающим дерзким взглядом. Его челюсти сжались, а запекшаяся кровь на губе натянулась тонкой нитью.

— Герман, — бросил Родион, не отрывая взгляда от девушки. — Усилить посты на причале. Проверить оптику на южном склоне.

— Будет исполнено, — Тень кивнул и отошел к охране.

Пока Родион смотрел вслед Герману, Вероника успела опустить руку в карман.

Этого времени Веронике хватило.

Ее сердце оборвалось и бешено заколотилось в горле. В кармане плаща она нащупала гладкий корпус смартфона. Пальцы двигались с лихорадочной быстротой — она знала свой телефон наизусть.

Слепой ввод: два нажатия на боковую клавишу, разблокировка сенсором, вызов экстренной команды. Ее цель была отчаянной — отправить сообщение с текущей геолокацией Полине, близкой подруге и независимому адвокату:

«Казанцев захватил меня. Заложница перемирия. Скалы над озером, цитадель...»

Она уже нащупала виртуальную клавишу отправки, экран смартфона в глубине кармана тускло блеснул синеватым светом...

И в эту долю секунды чудовищная железная хватка сомкнулась на ней капканом.

Огромная горячая ладонь Родиона нырнула прямо в карман ее плаща.

Его пальцы намертво сдавили тонкое запястье, сминая кости с такой беспощадной силой, что в глазах Вероники полыхнули белые искры. Руку свело острой судорогой, и телефон выскользнул из ослабевших пальцев.

— А-ах!.. — не сдержавшись, вскрикнула она от боли.

Родион сжал ее руку еще сильнее, заставив девушку податься вперед и уткнуться грудью в его твердое плечо. Свободной рукой он выдернул аппарат из кармана на свет прожекторов.

Он даже не взглянул на экран, на котором мигала строчка экстренного сообщения.

Его лицо оставалось неподвижным, но в серо-зеленых глазах клубилась темная гроза.

— Наивная, глупая девочка, — произнес он, и в его низком баритоне послышался металлический скрежет. — Решила вызвать кавалерию в мою берлогу?

Вероника тяжело дышала, глядя ему в лицо снизу вверх. Ее запястье пульсировало адской болью, но она не отвела глаз:

— Отдай! Ты не имеешь права держать меня в изоляции!

Казанцев криво усмехнулся разбитыми губами.

Он медленно разжал пальцы, выпуская ее ноющее запястье, но телефон остался в его руке.

Глядя ей прямо в глаза, Родион небрежным движением разжал хватку и позволил дорогому аппарату упасть на мокрые базальтовые плиты прямо у бордюра лестницы.

Смартфон с глухим стуком ударился о камень, экран треснул паутиной.

А в следующее мгновение Родион поднял ногу в тяжелом армейском ботинке и всем своим почти стокилограммовым весом обрушил рифленый каблук точно в центр корпуса.

Раздался сухой хруст кремния, титана и стекла. Аккумулятор лопнул с шипением, выбросив струйку едкого сизого дыма и сноп ядовито-белых искр. Родион с тяжелым нажимом провернул подошву на камне, втирая осколки в базальтовую крошку и превращая телефон в бесформенное месиво.

Вероника замерла, глядя на черную гарь под его ногой. Последняя нить с прежней жизнью была уничтожена за две секунды.

Она подняла глаза, полные слепящей ненависти:

— Ты зверь... Дикарь и палач.

— Я хозяин этого берега, Светлова. — Родион стряхнул стеклянную пыль с носка ботинка. Вероника проводила взглядом осколок, упавший к ее ногам, и отступила, когда он снова протянул руку. — Твой внешний мир перестал существовать в ту секунду, когда ты села в мой внедорожник. У тебя больше нет подруг, адвокатов и звонков. Твой единственный контакт с реальностью отныне — я. Твоя защита — я. Твой закон и судья — тоже я. И если тебе что-то понадобится, ты придешь и попросишь об этом меня. Лично.

Он повернулся и широким властным жестом указал на массивные дубовые порталы цитадели:

— Входи в дом.

Вероника вскинула подбородок. Перехватив саквояж здоровой рукой, она поднялась по базальтовым ступеням и переступила порог.

Внутри цитадель встретила ее сухим ароматом векового кедра, смолы и горящих березовых поленьев.

Центральный холл поражал своими масштабами. Потолки уходили в темноту на высоту трех этажей, массивные кедровые балки поддерживали верхние ярусы галерей. В огромном камине из дикого речного сланца ревело жаркое пламя, отбрасывая золотые отсветы на шкуры полярных волков на темном паркете. На стенах не было дешевого золота — лишь коллекционное холодное оружие, кованые светильники и тяжелая мебель из темного массива.

Родион вошел следом. Тяжелые дубовые двери за его спиной захлопнулись, отрезая вой озерного ветра.

Он остановился у подножия широкой кедровой лестницы, ведущей на второй ярус. Его массивная фигура в расстегнутом жилете казалась продолжением этой суровой крепости.

Казанцев заложил руки в карманы брюк и посмотрел на Веронику сверху вниз с тяжелой властью во взгляде:

— Твоя комната на втором этаже. Прямо по галерее, напротив моих покоев. Там есть все необходимое. Прими душ, согрейся и ложись спать.

Вероника медленно повернулась к нему, сжимая ручку саквояжа:

— И я могу закрыть эту дверь на ночь?

На губах Родиона расплылась медленная хищная полуулыбка, обнажившая белые крепкие зубы. Его серо-зеленые глаза насмешливо сверкнули в отблесках каминного пламени:

— В этой цитадели нет замков, Светлова. Ни на одной внутренней двери. В моем доме нет комнат, закрытых от меня. Я вхожу туда, куда считаю нужным, и тогда, когда захочу.

Он шагнул ближе, так что его тень накрыла ее с головой, и голос его опустился до опасного рокота:

— Привыкай спать чутко, заложница. Завтра начнется твоя новая жизнь.

Глава 5

Холодный рассвет просачивался сквозь портьеры цвета гранита, разрезая полумрак спальни стальными полосами. За бронированным стеклом рокотал ветер, срывая с вековых кедров хвою и швыряя ее в свинцовую рябь озера. Вода у подножия скалы кипела белесой пеной.

Вероника не спала. Всю ночь она провела в кожаном кресле у камина, подтянув колени к груди и сжимая кулаки. Колючее дорожное платье пахло вчерашним ливнем и чужими духами. Каждый раз, поправляя подол, она вспоминала, как захлопнулась дверь броневика. Ноги в сапогах затекли, поясницу ломило, но лечь на огромную постель под шелковым покрывалом она не позволила себе ни на секунду.

Сдаться комфорту означало признать плен. Признать, что вчерашняя ночь растоптала имя Светловых и превратила ее в вещь, переданную по акту капитуляции.

На безымянном пальце правой руки тускло блестел массивный фамильный перстень из черненого серебра с рельефной гравировкой родового сокола. Тот самый, граненой печаткой которого она вчера рассекла губу Родиону Казанцеву на галерее отцовского особняка. Она помнила этот миг с пугающей отчетливостью: глухой звук удара, треснувшая кожа, капля густой крови на его гранитном подбородке — и его глаза. Он улыбнулся разбитым ртом, и ей пришлось отступить: ее удар только раззадорил его.

«Уважение побежденных мне не нужно, Светлова. Мне нужна ты».

Его низкий вибрирующий рокот до сих пор стоял в ее ушах, глуша шум таежной бури за окном.

В коридоре послышались торопливые шаги, затем шорох колесиков по паркету. Дверь спальни — массивная, из кедра, с пустым гнездом вместо замка — бесшумно приоткрылась.

На пороге замерла пожилая сухопарая женщина в строгом черном платье с белоснежным накрахмаленным воротником. За ее спиной жались две молоденькие горничные в серых форменных юбках, с трудом удерживая хромированный передвижной рейл, сплошь увешанный чехлами с одеждой.

— Доброе утро, Вероника Глебовна, — с подчеркнутой учтивостью произнесла женщина, склонив аккуратно причесанную седую голову. В ее голосе сквозило спокойствие, за которым пряталась настороженность. — Меня зовут Марфа. Хозяин распорядился обустроить вас со всеми удобствами. Здесь гардероб на первое время, обувь, белье. Все мерки сняты по архивным карточкам столичных ателье. Если что-то не подойдет, портной прибудет к полудню.

Горничные торопливо вкатили вешалку в центр спальни. Один из чехлов расстегнулся, и Вероника увидела струящийся темно-изумрудный шелк закрытого платья, нежнейший кашемировый джемпер цвета топленого молока, коробки с тонким кружевом и туфли на мягкой замшевой подошве.

Вся эта показная барская забота отозвалась в груди Вероники обжигающей, ядовитой волной тошноты.

Она опустила ноги на пол и встала. Колени задрожали от онемения, но она выпрямила спину с той надменностью, словно стояла в парадном зале родового имения.

— Уберите это, — тихо, но с ледяной отчетливостью произнесла она.

Марфа моргала, словно не расслышав:

— Простите?

— Я сказала: убирайтесь вон отсюда вместе с этим тряпьем, — повысила голос Вероника, и в ее янтарных глазах полыхнули злые искры. — Передайте вашему хозяину, что я не наемная фаворитка и не купленная кукла. Я не стану носить его подарки и не позволю обряжать себя в шелка ради его прихоти.

— Вероника Глебовна, — в голосе экономки прорезались тревожные нотки, — Родион Андреевич не терпит пререканий. Он лично велел проследить, чтобы к завтраку вы были одеты подобающим образом. Ваша дорожная одежда...

Вероника шагнула вперед. Ее пальцы вцепились в стойку рейла. Одним резким толчком она опрокинула конструкцию на ковер. Вешалки с шелестом разлетелись, шелковые подолы накрыли коробки, звякнул металл.

Горничные испуганно ойкнули, прижимая руки к груди. Марфа отшатнулась к дверному проему, стремительно бледнея.

— Я повторяю последний раз: пошли вон! — отрезала Вероника, тяжело дыша. — И если в этом проклятом доме осталась хоть капля человеческого достоинства, принесите мне ключ от этой комнаты. Я требую закрыть дверь!

— В моем доме двери не закрываются, Светлова.

Низкий, глухой голос ударил по нервам тяжелой звуковой волной, заставив воздух в комнате мгновенно сгуститься до духоты.

Прислуга мгновенно вжалась в стены, опустив глаза в пол.

В дверном проеме стоял Родион Казанцев.

Он не надел костюм. На нем были свободные темно-серые брюки из мягкой шерсти и простая льняная рубашка графитового цвета, расстегнутая на две верхние пуговицы. Рукава были закатаны до локтей, обнажая мощные жилистые предплечья с проступающими венами и полосами боевых шрамов. От него пахло морозным ветром, горькой хвоей и крепким кофе.

Но первое, во что впился взгляд Вероники — его лицо. Четкие гранитные черты, жесткая щетина на квадратной челюсти и темная корка запекшейся крови на рассеченной губе. Он носил след ее удара открыто, с демонстративным спокойствием победителя.

Его серо-зеленые глаза, холодные и тяжелые, как глубинная озерная вода, скользнули по опрокинутым вешалкам, затем медленно поднялись к Веронике — задерживаясь на ее помятом шерстяном платье, сбившихся волосах и лихорадочном румянце на бледных щеках.

— Марфа, — не повышая голоса, произнес он, даже не глядя на экономку. — Оставьте нас. И закройте за собой двери в галерею.

Женщины выскользнули из спальни так бесшумно и стремительно, словно испарились в воздухе. Щелкнула дальняя створка коридора, отрезая комнату от остального особняка.

Они остались одни.

Родион переступил порог. Его мягкие шаги по ковру не издавали звука, но Вероника почувствовала приближение этой горы мышц каждым нервом. Воздух вокруг него казался наэлектризованным, раскаленным до предела.

Она не отступила ни на миллиметр, хотя сердце в груди колотилось так бешено, что виски пульсировали тупой болью.

— Ты пришел лично полюбоваться на свой трофей? — процедила она сквозь зубы, вызывающе вздергивая подбородок. — Можешь не стараться, Казанцев. Твои шелка будут гнить на этом полу. Я не стану твоей ручной птицей.

Родион остановился в трех шагах от нее. Его рост подавлял: со своими ста семьюдесятью сантиметрами Вероника доставала ему макушкой до подбородка.

— Ты слишком много кричишь с самого утра, Светлова, — медленно, с бархатной хрипотой в голосе произнес он. — Береги связки. Они тебе еще понадобятся.

— Мне не о чем с тобой разговаривать! — бросила она, чувствуя, как внутри закипает бессильное бешенство. — Отдай мне ключи от этой комнаты! Я заложница перемирия, а не твоя наложница! По негласному кодексу кланов я имею право на личную неприкосновенность и закрытую дверь!

На губах Родиона промелькнула темная усмешка. Он неторопливо опустил руку в карман и вытащил тяжелую латунную связку ключей на стальном кольце. Металл тускло блеснул в сером свете утра.

Вероника невольно подалась вперед, протягивая руку.

Казанцев даже не посмотрел на ее движение. Он развернулся, сделал два широких шага к гранитному порталу камина, где среди золы еще теплились крупные сосновые угли, и просто разжал пальцы.

Связка с глухим звоном рухнула прямо в огонь.

Посыпались золотистые искры. Металл зашипел, пламя охватило кожаный ремешок, и латунные зубцы начали покрываться матовой копотью.

Вероника замерла, широко распахнув глаза:

— Ты... что ты наделал?!

Родион повернулся к ней, засунув пальцы за ремень. Его фигура на фоне тлеющих углей казалась отлитой из чугуна:

— Запомни раз и навсегда, Вероника. В этой крепости нет замков от меня. Нет дверей, которые ты сможешь запереть на засов. Каждая пядь этой скалы принадлежит мне. И ты принадлежишь мне тоже, пока твой отец и трусливый братец отрабатывают долги своего рода.

— Я никогда не буду принадлежать тебе! — выкрикнула она, теряя остатки контроля.

Слепая, безрассудная ярость сорвала все внутренние предохранители. Вероника бросилась к нему, вскидывая кулаки, намереваясь ударить его в грудь, оцарапать, выбить из этого каменного истукана хоть каплю человеческой реакции.

Но Родион даже не шелохнулся.

Едва ее кулаки приблизились к его рубашке, его горячая ладонь молниеносно перехватила оба ее тонких запястья, сжав их в железный капкан. В ту же секунду вторая рука — тяжелая и сильная — легла на ее талию и сгребла ее, притянув вплотную к своему телу.

Вероника сдавленно ахнула.

Ее грудь врезалась в его каменную грудь. Она всем телом ощутила раскаленный жар его мышц, твердость его бедер и размеренный ритм его сердца. Запах можжевельника и табачного листа заполнил легкие.

Она попыталась вывернуться, но его хватка была абсолютной.

— Пусти... пусти немедленно, зверь! — задыхаясь, прошептала она, запрокидывая голову.

Родион навис над ней. Его лицо замерло в считанных сантиметрах. Вероника видела крапинки в глубине его серо-зеленых радужек, шрам на брови и трещинку на губе, где запеклась его кровь. Его зрачки расширились.

— Послушай меня очень внимательно, девочка, — выдохнул он прямо в ее приоткрытые, дрожащие губы, овевая их обжигающим дыханием. — Я не трону тебя силой, пока ты сама не взмолишься об этом. Но мои правила в этом доме соблюдаются беспрекословно.

Его пальцы на ее талии сжались чуть сильнее, заставляя ее прогнуться в пояснице:

— К полудню этот хлам уберут, — его голос стал бархатным, вкрадчивым, отчего по спине Вероники прокатилась волна мурашек. — А ты наденешь изумрудное платье и спустишься вниз. Если в двенадцать ты останешься в дорожных лохмотьях, я вернусь. И сниму их сам. До единой нитки. И оставлю ходить по дому голой, пока ты не научишься слушаться. Ты поняла меня?

Вероника смотрела в его волчьи глаза, чувствуя, как по горлу поднимается сухой, колючий комок. Он посмотрел на часы, словно уже вписал возвращение в свой распорядок. Вероника почувствовала, как слабеет сопротивление, и от этого захотела ударить его снова.

Ее губы мелко задрожали, но в янтарных глазах не погас огонь:

— Ты чудовище, Казанцев.

— Я знаю, — коротко усмехнулся он.

Родион резко разжал пальцы, отпуская ее руки. Лишившись опоры, Вероника качнулась назад и тяжело опустилась на край постели, судорожно прижимая к груди онемевшие запястья, на которых уже наливались темные полосы от его пальцев.

Казанцев не стал задерживаться ни на секунду. Развернувшись на пятках, он широким шагом пересек комнату и вышел в коридор, оставив дубовую дверь распахнутой настежь.