Измена мужа. Три кольца для трёх жён!

Телефон на столике зазвонил. «Марина». Я посмотрела на Юну — ждёт моего ответа, а эта сейчас опять начнёт про мужа и гараж. Можно не брать. Но я всё ещё надеялась, что узнаю, куда он спрятал бумаги.

Я взяла трубку. Палец дрогнул, едва не соскользнув с кнопки ответа.

— Алло?

Марина говорила почти ласково. Я представляла, как она спокойно держит телефон, пока я ищу, куда его пристроить, чтобы не уронить. От её «дорогая» хотелось немедленно оборвать разговор.

— Кира, дорогая. Слушай, Свято очень расстроен. Он тебя любит, правда. Но он мужчина. Ты должна была понять, что яхты и дети — это разные весовые категории. Не позорься, верни ключи от гаража. Там мои вещи. И не надо устраивать сцену в порту, это уже некрасиво даже для тебя.

Марина успевала и обругать меня, и пожалеть. У неё всё выходило складно: я позорюсь, Святослав расстроен, а ключи от гаража лучше немедленно вернуть. Я хотела спросить, откуда там её вещи. Получилось только: «Он мне ничего не оставил». Марина замолчала, ожидая продолжения. Давать ей ещё одну жалобу я не стала, отключилась. Телефон держала обеими руками — этот тоже разбить мы не могли себе позволить.

После звонка Марины в дверь постучали. Я замерла: может, это она и пришла. Посмотрела на Юну, показала, чтобы осталась в комнате, и подошла к глазку. Звонок повторился прежде, чем я успела заглянуть.

На пороге стояла баба Зина из тридцать второй квартиры. Она не улыбнулась. Обычно она приносила варенье или спрашивала дорогу до почты. Сегодня она стояла, поджав губы, и смотрела мне за плечо.

— У вас тут шум? Или опять эти ваши... разборки? — спросила она, глядя поверх моего плеча в квартиру, где, вероятно, ей мерещились следы преступления. — Весь дом знает про твоего «племянника», Кира. Легкое поведение, знаешь ли, заразно.

Даже баба Зина, которой я таскала сумки с рынка, пришла читать мне мораль. Юна слышала её из комнаты. Я захлопнула дверь перед её носом. Замок щелкнул, как выстрел. Внутри стало душно. Запах пыли и старой бумаги ударил в ноздри.

Листок Морозова лежал под коробкой с носками. Документы, да. С этого можно начать. Я пошла к шкафу, где хранились наши папки, и одну за другой вынесла на кровать. От Юниных справок до договоров клуба. Разобраться надо было сейчас, пока Святослав снова не пришёл. В картонной коробке под журналами попалась фотография.

На фотографии Юне четыре. Она сидит между нами на яхте и смеётся, Святослав держит её за голову одной ладонью, другой обнимает меня. Я помню, как мы попросили снять ещё раз, потому что дочь вертелась. Переворачиваю карточку: на обороте его «Моя жизнь». Он написал, уперев снимок мне в спину. Тогда мне было щекотно, я просила не давить. Сейчас эта надпись злила сильнее самого снимка: жизнь-то наша, а распорядился ею как своей вещью. Положила фото на кровать лицом вниз.

Телефон зазвонил снова. Другой номер. Ольга. Третья «жена». На этот раз никаких бархатных ноток. Только визг.

— Он мой! Ты ничего не знаешь про наши ночи! Верни ему кольцо, которое он мне подарил на годовщину, или я приеду и порежу тебе лицо!

Ольга не давала вставить слова. Я держала трубку у уха и слушала, сколько раз она ещё скажет, что приедет. На третьем таком обещании из дверного проёма донёсся всхлип. Юна зажимала уши ладонями. Я убавила звук, но дочь уже всё слышала. Не помогло ни то, что я не спорила, ни то, что старалась вести себя спокойно. Ребёнку обещали порезать лицо её матери. Я отключила вызов и бросила телефон на кровать. Нужно было подойти к Юне; утешительные слова всё не находились.

— Мама? — всхлипнула дочь.

— Всё, солнышко. Всё закончилось, — пролепетала я, подходя к ней. Но голос звучал жалко, фальшиво. Закончилось? Нет. Только началось.

Мне нужно было выйти. Душно. Нужны были воздух, люди, хоть кто-то, с кем можно спокойно поговорить. Я схватила куртку и потянула Юну за собой.

— Мы выйдем ненадолго. Подышим. Мы спустились в подъезд. Лифт работал плохо, поэтому шли пешком. На первом этаже нас встречал дворник Петрович. Раньше он всегда здоровался, иногда угощал семечками. Сегодня он сидел на скамейке у подъезда, курил, и когда мы вышли, его взгляд метнулся в сторону и замер. Он отвел глаза.

— Не ходите туда, барышня, — буркнул он себе под нос, хотя я шла прямо к нему.

— Куда «туда»? — спросила я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Там уже ваши «подруги» дежурят. Ждут скандала. Не стоит.

У гаражей сидели две женщины, обе смотрели на подъезд. Юна потянула меня за рукав. Я повернула назад, не заставляя её идти мимо них. Лучше вернёмся домой. К Морозову можно позвонить, необязательно сейчас вести испуганную дочь через порт и объяснять каждому, куда мы идём.

У окна Юна подтянула колени к груди. Я осталась возле неё: может, хотя бы на улице увидит что-нибудь хорошее. Дочь вдруг выпрямилась и ткнула пальцем в стекло.

— Мама, у машины тот дядя. Я отодвинула занавеску. Морозов стоял у внедорожника, время от времени смотрел на въезд во двор. При нём Святослав на совещаниях замолкал; я сама слушала Леонтия внимательно, даже если не собиралась. Сейчас он просто ждал внизу. Я стала меньше прислушиваться к двери. Только всё ещё искала, чем придётся расплачиваться за такую помощь. Юна отпустила мою кофту и опять посмотрела в окно. Может, хотя бы сегодня вечером не будет бояться каждого звонка.

Я прикрыла штору, оставив себе щель у края. Юне хватит его видеть, не надо весь вечер считать этого человека единственным спасением. Рядом с дочерью стояла я. Телефон завибрировал: «Если они придут сегодня вечером — не открывай дверь. Я буду ждать сигнала. Л.М.». Перечитала, глядя на двор. Он оставался возле машины.

Я сохраняла сообщение и вдруг поняла, что не проверяла входную дверь уже несколько минут. Обычно всё время подходила, смотрела, не оставил ли кто-нибудь записку, не слышно ли шагов. Теперь стояла возле Юны у окна. Прямо сейчас никуда больше идти не требовалось.

Глава 5

Морозов положил бухту верёвки у моих ног и смотрел на руки. Я стояла перед ним на причале, пряча пальцы в перчатках. Ветер подбирался под ветровку, но снять её не хотелось: под ней была старая рубашка, а устраиваться на работу следовало бы в приличной. Вчера приличная осталась в клубном шкафчике. Сегодня придётся обходиться этой.

— Если ты не можешь завязать узел одной рукой с закрытыми глазами, ты мне не нужна, Ланская, — произнес он тихо. Голос у него был низкий, бархатный, но в этом бархате пряталась сталь. — Твои чувства мне безразличны. Мне нужны руки, которые держат штурвал, когда море пытается тебя убить.

Сняла перчатки и взяла верёвку. Закрыла глаза, как он требовал. Восьмёрка. Развязать. Булинь. Первые движения дались туго, затем пальцы вспомнили, где держать петлю. Это он у меня не заберёт, подумала я про Святослава. Когда открыла глаза, Морозов уже придвинул вторую бухту. Значит, первую принял.

К полудню у ворот остановились дорогие машины. Приехали дети местных бизнесменов и юристов — некоторых родителей я знала по клубу. Кроссовки у ребят ещё были белые. Рыжий, лет семнадцати, оглядел мою ветровку и обернулся к приятелям: сейчас будет шутить. Я отлично знала это движение головы. У Святослава оно выглядело так же.

— Бабушка, а где твой парус? Или ты будешь учить нас вязать носки? — его друзья захихикали. Слово «бабушка» повисло в воздухе, тяжелое и липкое.

Я направилась к «Грозе». Учебный моторный парусник выглядел потрёпанным рядом с их яхтами; смеяться над ним было проще простого. Над водой стоял штиль. Рыжий шёл следом, всё ещё оглядываясь на друзей. Хотел продолжения. Пусть сначала доберётся до лебёдки.

— Поднимайте грот, — приказала я.

Рыжий лениво потянулся к лебедке. Фал зацепился за выступ на мачте. Парус повис мешком, мокрый и тяжелый. Кадеты переглянулись, кто-то достал телефон, снимая это зрелище для сторис.

— Не тянешь? — спросила я ровно.

— Застряло! — крикнул рыжий. — Ветра нет, оно само не встанет!

Я сняла фал с выступа на мачте и показала рыжему, где он зацепился. Потом стала выбирать слабину. Тяжёлый мокрый грот полз вверх, плечи быстро заныли. Не надо было так часто оставлять эту работу стажёрам. Уперевшись ногами в настил, я потянула ещё. Три метра. Четыре. Телефон за спиной перестал щёлкать. На пяти метрах подошёл слабый порыв; парус наполнился. Я протянула рыжему конец: закрепляй. Отойти от пирса мы ещё не успели.

Я отпустила канат, выпрямилась и посмотрела им в глаза. Никто не смеялся. Рыжий сунул телефон в карман и подхватил свободный конец фала. Теперь мне не пришлось просить.

У дальнего мола появилась «Святой Николай». Я когда-то сама выбрала яхте имя; сейчас даже читать его на борту не хотелось. Святослав сидел рядом с блондинкой в белом платье. Она показывала на нас пальцем. Я проверила, что кадеты закрепили фал, и только после этого позволила себе посмотреть в их сторону. Должно быть, он ждал, что я брошу занятие и подойду выяснять отношения.

Блондинка крикнула через воду, голос звенел от презрения: — Вы всё ещё цепляетесь за хвост, дорогая? Свят сказал, что вы здесь просто нищенствуете.

Святослав наконец повернулся. Его лицо было маской сострадания, рассчитанной на публику вокруг. — Кира, не устраивай цирк. Дети смотрят.

Я повернулась к кадетам. Блондинка ещё что-то выкрикнула с яхты, но рыжий смотрел уже на меня. Я указала на швартов. — Отдать концы! Курс на ветер. Он схватился за канат без новой шутки. Вот теперь можно было уходить.

Мы отошли. У Святослава остались свои гости, у меня — кадеты, которые ждали команд. Он стоял у фальшборта и смотрел нам вслед. Я отвернулась первой, но на этот раз не потому, что стыдно. Нужно было вести парусник, а не давать ему очередной повод рассказать всем, какая я истеричка.

За пределами гавани я перестала думать о Святославе. Ветер был слабый, зато мотор пока работал. Кадеты начали переговариваться свободнее. Я держала их в поле зрения, не мешая им радоваться выходу.

Через двадцать минут двигатель «Грозы» заглох. Я оглянулась на воду у кормы: струя исчезла. До скал за мысом было ещё расстояние, но дрейф шёл именно туда. Попробовать запуск. Не получится — работать под парусом, пока не подойдёт помощь. Это я успела подумать до первых криков.

— Мама! — вскрикнула одна из девушек-кадетов, бледнея. Рыжий тоже потерял цвет лица. Паника распространяется быстрее огня. — Двигатель! Запускай двигатель! — орал кто-то.

К скалам нас относило быстро. Я посмотрела на рыжего, на девушку у борта. Сейчас им нужны команды, а не объяснение, что мотор старый и никто не виноват. Вцепилась в поручень и подняла голос, стараясь перекрыть остальных.

— Заткнуться! — мой голос прозвучал резко, отрезая панику. — Все на корму. Левый борт к скалам, правый к открытому морю. Нам нужно поймать боковой ветер. — Мы тонем? — прошептал рыжий. — Мы живы, если будешь слушать команды. Бери штурвал. Не крути, держи угол сорок градусов к ветру. Я выберу грот. Он поможет набрать ход.

Я вышла к грота-шкоту, выбрала его, следя за порывом. Парус набрал ветер; рыжий удерживал угол, как я велела. Нос постепенно отвернул от скал. От толчков ботинки скользили по настилу, пришлось шире поставить ноги. Но ход был. Я крикнула рыжему держать так и не поддаваться, когда колонку снова качнёт.

По рации Морозов спросил, нужна ли буксировка. Я сообщила курс и расстояние до скал. Когда парусник набрал ход к базе, он ответил: «Вижу. Иду рядом». Его катер оставался с морской стороны.

Уже на причале я поняла, как сильно замёрзла. Пока кадеты выходили, пальцы всё ещё пытались сжаться на шкоте. Морозов дождался, когда последний отойдёт. — Манёвр был слишком резким, Ланская. Можно было сломать мачту. Ты уверена, что другого выхода не было? Он произнёс это без крика, и оттого возразить было труднее. Я посмотрела на «Грозу»: да, уверена.

Я разжала пальцы и спрятала ладони в рукава. Он видел наш манёвр с другого борта. Пусть скажет, где именно я ошиблась.

Я подняла голову. Глаза горели, но голос оставался ровным. — Я держала курс, капитан. Вы хотели, чтобы я держала курс в шторм? Я держала. Ваши методы управления людьми оставляют желать лучшего, если вместо разбора манёвра вы оцениваете мой характер. Выход от скал был один. Я выбрала его. Готова разобрать манёвр по журналу, а не по тому, как я выглядела у штурвала.

Морозов помолчал и посмотрел на мой мокрый рукав. Я не стала убирать его за спину. Разбор он получит хоть по секундам, но стыдиться того, что вышла от скал с детьми, я не собиралась. — Старший шкипер учебной флотилии. Месяц испытательного срока. Семейные разговоры оставляешь за воротами базы. Здесь ты инструктор. Поняла?

— Поняла, — сказала я.

В кабинете он положил передо мной контракт. Я читала дважды: должность, зарплата, испытательный срок. Морозов не подгонял. Ручку пришлось взять покрепче, чтобы подпись не поплыла. Первый документ за последние дни, в котором от меня не требовали уйти, вернуть ключи или заткнуться.

Когда я протянула ему папку с подписанным документом, Морозов не взял её сразу. Он положил руки на стол, сцепив пальцы. — Почему три кольца в сумке мужа? — спросил он вдруг.

Он спросил про кольца, а я сперва посмотрела на закрытую дверь. Юна видела, что я их подобрала. Может, сказала кому-то? Кому ещё знать об этом, кроме нас? Я не хотела разбирать свой брак в кабинете нового начальника. — Это личное.

— В моей службе личное становится служебным, если оно связано с объектом расследования, — ответил он. Его взгляд стал острым, хищным. — Ты знала, что он был там раньше, Кира? В Новороссийске? В Сочи?

Он назвал два города. Я вспомнила звонок из рейса: Слава тогда тоже упоминал Новороссийск. Теперь не знала, что из его рассказов можно повторять как правду. — Я не понимаю, о чём вы, — сказала я и сразу поняла, что он мне не поверит.

Морозов встал. Он был выше меня на голову, тень от него накрыла мою руку. — Ты понимаешь. Если эти поездки связаны с делом клуба, мне нужны даты. Остальное решать тебе, Кира. Я ищу шкипера, а не осведомителя за зарплату.

Я вышла из штаба, чувствуя холодок между лопатками. Ветер стих, но внутри бушевал шторм. Зачем ему эти поездки? Я прокручивала его вопросы и всё искала, где предложение работы закончилось и начался допрос. На улице снова проверила, лежит ли мой экземпляр контракта в сумке.

И тогда, проходя мимо школьной остановки, я увидела Юну. Дочь стояла у ограды с рюкзаком на одном плече. Я зашла в раздевалку базы за запасной формой и теперь ловила её взгляд: узнает ли меня в непривычном белом кителе?

Она подошла ближе, тихо, почти шепотом: — Мама, а папа теперь будет бояться тебя?

Вопрос ребенка, который хочет справедливости, но боится, что мама станет монстром. Я присела на корточки, запах соли смешался с запахом детского мыла. Я взяла ее лицо в свои мозолистые руки. — Нет, Юна, — сказала я мягко, но твердо. — Папа будет бояться только того, что я больше не буду ждать его дома. И это правильно.

Юна кивнула и взяла меня за руку. Её большой палец прошёлся по мозоли на моей ладони; раньше она просила заклеивать её пластырем. Сейчас только спросила, больно ли. Я сказала, что уже нет.

Я встала, поправила форму. Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от неизвестного номера. Фотография: Гоша, пятилетний «племянник», играет на песчаном пляже в Сочи. Подпись под снимком: «Прошлым летом». Сегодня Гоша был здесь, в порту; на этом пляже он бывал раньше.

Морозов позволил мне уйти, не задав главного вопроса. Кто этот Гоша на самом деле? Зачем Святослав привез его сюда, назвав племянником? Ответ таился в этих снимках, в этой новой информации, которую кто-то сливал мне, или Морозову. Игра началась. И правила были жестоки.

Глава 6

На причале ржавчина пачкала поручни. Я провела пальцем по одному и вытерла его о ветошь: за эти поручни скоро возьмутся дети. Ветер, колючий и солёный, бил в лицо, но я даже не морщилась. Передо мной выстроились шесть катеров береговой охраны — серые, облезлые, с боками, покрытыми коркой соли и плесени. На ближайшем катере облупилась надпись. Я пообещала себе восстановить её до начала сезона — после мотора.

— Ну что, Ланская? — хриплый голос механика Григорича разрезал шум прибоя. Он сплюнул семечку прямо у моих туфель. — Готовишь аттракцион для детворы? Моторы эти ни хрена не тянут. А бабам тут делать нечего. Только воду мутить да носы задирать.

Григорич ждал ответа. Я тоже когда-то отвечала на такое, доказывала, что умею заводить мотор. Святослав выслушивал, потом говорил: ну-ну, попробуй. Сегодня я просто сняла куртку и положила на борт. Поговорим после запуска.

В машинном отделении пахло бензином и старой резиной. Стажёр выключил зажигание, а я полезла к проводам. На одной клемме контакт разболтался; стоило пошевелить, провод отошёл. Зачистила, затянула, проверила соседний. Григорич сопел за спиной и косился на часы. Ему хотелось, чтобы я возилась дольше. Мне — чтобы эта компания наконец вышла на исправном катере.

Соседние соединения держались. Я попросила ключ и ещё раз подтянула клемму, прежде чем вылезти. Стажёр смотрел, как я вытираю смазку с пальцев. Потом перевёл взгляд на механика. Разрешения на запуск всё ещё ждал от него, а не от меня.

— Заводи, — коротко приказала я водителю-стажёру, который сидел в кабине и бледнел от страха.

Ключ повернулся. Двигатель чихнул, закашлял, но потом взревел ровно и мощно, поднимая из воды белую пену. Григорич замолчал. Его глаза расширились, он забыл закрыть рот. Я вытерла руки о штаны, оставив темные полосы, и посмотрела ему прямо в лицо.

— Теперь тянет, Григорич? Проверим следующий. До выхода, а не у скал.

Он ничего не ответил, только отвернулся, пряча лицо в воротнике комбинезона. Но я видела, как дрожат его плечи. Это была первая победа. Маленькая, техническая, но моя.

У катеров собралась младшая смена, пятнадцатилетние и шестнадцатилетние ребята. Старшие вчерашние кадеты сегодня занимались у другого инструктора. Эти пришли с телефонами и сразу устроились на поручнях, которые я собиралась чистить. Рыжий с цепочкой толкнул приятеля в лужу. Смеялись все, кроме того, кто упал.

Мокрый парень поднялся, отряхивая колени. Рыжий всё ещё смеялся и теперь обернулся ко мне.

— Тетенька! — крикнул рыжий. — Ты точно не потерялась? Тут тебе не кружок вязания. Мы тут плавать хотим, а не слушать лекции про ветер!

Бутылка ударилась о борт возле моей куртки. Я посмотрела, кто её бросил. Рыжий перестал улыбаться — видимо, ожидал, что стану искать виновного по всей группе. Щёки у меня горели. Одно утешение: он этого не видел, потому что смотрел на бутылку у моих ног.

Но я осталась. Я медленно подошла к рыжему. Он осекся, увидев мой взгляд. В моих глазах не было слез, только холодное, расчетливое спокойствие. Я молча протянула руку.

— Ключи.

— Чего? — он попытался съехидничать, но голос дрогнул.

— Ключи от твоего мотороллера, которые ты показывал всем на берегу. Давай сюда. Сейчас же.

Он сперва полез в один карман, затем в другой. Нашёл ключи и зажал в кулаке. Я держала ладонь раскрытой. Пока он решал, отдавать ли, остальные перестали переговариваться. Хотел бы меня сейчас послать, но сделать это при всех уже не хватало духу. Он разжал кулак и положил ключи мне в ладонь.

Я подняла куртку с борта и сунула ключи в карман.

— Ключи получишь после занятия. А бутылку сейчас поднимешь и отнесёшь в урну, — сказала я так тихо, что слышно было каждому. — Садитесь по местам. Или плывите назад пешком. Выбор за вами.

Рыжий посмотрел на карман моей куртки и полез на катер первым. Остальные перестали спорить, стали рассаживаться. Хорошо, можно начинать. Ключи я отдам после занятия, если он не полезет делать очередную глупость. Сегодня мне нужно, чтобы они научились хотя бы слушать команды.

И тут свет вспыхнул так ярко, что я зажмурилась.

Луч ударил в глаза с воды. Я зажмурилась; за белым пятном ничего не было видно. На катере стоял Морозов, а свет всё ещё шёл прямо на нас. Что он проверяет? Оборудование или меня? Детям стало не до смеха, и отвечать ему маханием рук было бесполезно. Я достала рацию.

Я нащупала кнопку рации, всё ещё не глядя на луч. Будет отвечать — скажу, что дети уже готовы к отходу и проверять их глаза не требуется. Но сначала повернула группу к створным огням. Не должно остаться у них в памяти, что в море надо идти на любой яркий свет.