Рецепт коржей

Слёзы — горячие, едкие — сами собой покатились по моим щекам, застревая в глубоких морщинах. Я плакал от бессилия. От того, что вожделение, черная дыра внутри меня, столкнулось с несовершенством реальности. План рассыпался.

Я сполз спиной по стене прямо на холодный пол лестничной площадки. Сел на корточки, подтянув колени к груди, словно пытаясь свернуться обратно в утробу. Сунул костяшки пальцев в рот и начал грызть ногти — жест, который не позволял себе лет пятьдесят, с тех пор как вышел из детской колонии. Вставные зубы скрипнули, сорванный край ногтя зацепился за десну, пошла кровь. Физическая боль немного отрезвила разум, но руки продолжали трястись.

— Спокойно, Игнат, — прохрипел я себе под нос, давясь слезами и металлическим привкусом крови. — Тише. Ты просто дедушка. Заблудившийся старый дурак. Пришёл угостить детишек пирожками. Уходи.

Я заставил себя подняться. Ноги были ватными, чужими. Наклонился, поднял корзинку. Аккуратно накрыл остывающую выпечку полотенцем. Вытер лицо рукавом своего лучшего пиджака, окончательно размазав грим добродушия. На меня из темноты окна на площадке смотрел настоящий монстр: седые всклокоченные волосы, безумные глаза, струйка крови изо рта.

Развернувшись, я пошел вниз. Я покинул дом шесть дробь два так же незаметно, как вошел. Никто не выглянул из дверей. Никому не было дела до плачущего старика с корзинкой.

На улице я остановился под фонарем. Достал из кармана платок, высморкался, прочистил горло. Поправил съехавший набок узел галстука. Лицо снова стало лицом Игната Савельевича — уставшего, немощного пенсионера. Только пальцы все еще дрожали мелкой дрожью.

Я шел домой, глядя себе под ноги. Внутри больше не было привычного холода. Там пылал сухой, раскаленный уголь унижения. Эта девчонка посмела выжить сегодня. Посмела остаться недосягаемой.

«Ничего, — думал я, сжимая влажный платок в кармане до побелевших костяшек. — Ничего, милая. Парни приходят и уходят. А соседи остаются навсегда. Завтра утром ты вынесешь мусор. Или пойдешь выносить рассаду на балкон. Ты будешь одна на секунду. Всего на одну маленькую секундочку. И тогда мы закончим наше маленькое дело. Обещаю».

Тишина подвала ждала меня. И новые гвозди лежали на верстаке, тускло поблескивая в свете одинокой лампочки.

Глава 3

Новое утро выдалось идеальным — душным и безветренным. Посёлок плавился в июльском мареве, асфальт под ногами пошел мягкой волной. Я надел чистую рубашку, но оставил пиджак на вешалке. Сегодня мне нужна была видимость крайней немощи, абсолютной уязвимости.

Я занял позицию у продуктового магазина «Пятерочка» ровно в десять утра. Место выбрано безупречно: прямо напротив ее подъезда. Она не могла пройти мимо меня, выходя за хлебом или молоком. В плетеной корзине, накрытые влажной марлей, лежали те самые коржики. Но сегодня внутри каждого из них, глубоко в яблочном повидле, был спрятан плотный комок растолченных таблеток димедрола и старого доброго феназепама. Смесь убойная: сначала сонливость, похожая на теплое одеяло, а затем провал в темноту часов на двенадцать. Никакого вкуса, никакого запаха. Только сладость.

Без четверти одиннадцать дверь ее подъезда скрипнула. На крыльцо вышла она. Легкое ситцевое платье, волосы собраны в небрежный пучок, в руке сумочка. Сердце пропустило удар, а затем забилось быстро-быстро, как пойманная птица.

Она пошла по направлению к магазину. Когда до входа оставалось метров пятьдесят, я вышел из тени тополя. Она не должна попасть в магазин. Лишняя ноша — улика. Я сделал несколько неуверенных шагов ей навстречу, прижимая ладонь к левой стороне груди. Лицо моё исказила гримаса боли — мышечная память театра военных действий сработала идеально.

— Де... девонька... — просипел я, пошатнувшись. Колени подогнулись сами собой. Корзинка выпала из рук, пара коржиков выкатилась на пыльный тротуар. — Ох... помилуй господи... Плохо…

Я рухнул на колени прямо перед ней, цепляясь скрюченными пальцами за край ее платья. Глаза закатились, изо рта потянулась тонкая ниточка слюны. Классический ишемический приступ. Максимально достоверно.

Девушка замерла от неожиданности всего на долю секунды. Молодость всегда пугается чужой смерти больше, чем нужно.

— Вам помочь? Дяденька, что с вами?! — ее голос дрогнул.

Она схватила меня за плечи, пытаясь удержать тяжелое тело от падения на асфальт. От нее пахло утренним мылом и мятной жвачкой.

— Там... таблетки... во внутреннем кармане... — прохрипел я, указывая дрожащей рукой на свою расстегнутую рубашку. — Нитроглицерин... сердце…

Её пальцы неловко зашарили по моей мокрой от липкого пота груди. Нашли коробочку. Трясущимися руками она вытряхнула таблетку мне под язык. Я позволил себе обмякнуть еще сильнее, почти повиснув на ней. Она была сильной для девочки, спортивная такая, килограмм на семьдесят молодой плоти.

— Тише-тише, сейчас пройдет, милая, — прошептал я, когда она начала озираться в поисках помощи. — Мне бы только домой добраться... Тут рядом совсем... Кварталов пару... Игнат Савельевич я, дом семьдесят восемь... Проводи Христа ради, боюсь упаду снова…

В ее глазах боролись страх и жалость. Оставить больного старика одного на улице было выше её сил. Идеальный крючок.

Дорога до моего дома заняла вечность. Я опирался на ее плечо всем весом, тяжело дышал, постанывал при каждом шаге. Мы шли медленно, привлекая внимание редких прохожих. Никто не подошёл — люди обходили чужое горе стороной, лишь ускоряя шаг. Наконец показалась моя калитка. Старая яблоня приветливо махнула нам веткой.

Как только мы переступили порог сеней, со мной произошло чудо исцеления. Воздух родного дома — густой, пахнущий сушеными травами, старым деревом окутал меня целебным коконом. Спина распрямилась. Дыхание выровнялось. Я перестал висеть на девушке мертвым грузом и твердо встал на ноги.

Она удивленно моргнула, заметив перемену, но списала это на действие лекарства.

— Вам лучше? Может, скорую вызвать?

— Что ты, деточка, какая скорая! — я улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой, жестом гостеприимного хозяина приглашая ее в кухню. — Это всё духота проклятая. Дома-то оно полегче будет. Ты мне жизнь спасла, красавица. Как тебя звать-величать?

— Лена... — она все еще настороженно смотрела на меня, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь проходить дальше порога.

— Леночка... — имя прокатилось на языке бархатным леденцом. — Проходи, проходи. Сейчас чайку заварю. С чабрецом. И долг мой верну. Я ведь вчера гостинцы готовил, да вот беда приключилась, рассыпал половину. Специально для таких светлых людей старался.

Я суетился у плиты, двигался быстро, по-молодому. Достал чистые чашки в синий горошек. Заварочный чайник фыркнул паром. Аромат свежезаваренного чая смешался с запахом старых обоев.

— Вот, угощайся, — я поставил перед ней блюдце. Румяный, глянцевый от масла коржик. Тот самый. — Мёд свой, пасека есть. Ешь, не стесняйся. Тебе силы нужны после такого стресса. Соседям помогать — богоугодное дело.

Лена смущенно опустила взгляд на стол. Ей бы уйти прямо сейчас. Иногда нужно говорить «нет». Даже таким как я: добродушным улыбающимся старикам. Но у Леночки прекрасные родители, которые научили девочку уважать старость. Она протянула руку, взяла коржик пухлыми пальчиками. Поднесла ко рту. Её ровные белые зубы впились в румяную корочку. Раздался тихий хруст. Она прожевала кусочек, проглотила. Запила горячим чаем.

Я смотрел на движение ее горла, на то, как пульсирует жилка на шее, и почувствовал, как внизу живота разливается знакомое тепло. Оно поднималось выше, заполняло грудную клетку, вытесняя остатки притворной слабости. Руки перестали дрожать окончательно. Мои глаза стали сухими и ясными.

Это чувство нельзя назвать просто голодом. Это было предвкушение. То самое острое, пьянящее ощущение удачного завершения первого свидания, когда девушка уже согласилась зайти на чашечку кофе, закрыла за тобой дверь квартиры, и ты понимаешь: игра сыграна. Фигуры расставлены. Шах и мат неизбежен. Победа никогда еще не пахла так сладко — теплым тестом, яблоками и легким химическим привкусом растворяющихся таблеток.

Глава 4

Сон накрыл Лену почти мгновенно. Сначала её взгляд стал стеклянным, сфокусировавшись на узоре клеенки. Потом голова безвольно качнулась вперед, подбородок упал на грудь. Она начала заваливаться на бок со стула — медленно, как подрубленное дерево.

Я не бросился ее ловить. Я сидел напротив, смакуя остывающий чай, и наблюдал за процессом распада воли. Это самая красивая часть ритуала: переход от живого любопытства к абсолютной покорности материи. Когда она мягко сползла со стула на пол, я встал. Никакой спешки. У нас впереди целая ночь.

Поднять семьдесят килограмм бесчувственного тела для старика — задача нетривиальная, но у меня есть система. Я подтащил ее к люку в полу зала. Дернул за железное кольцо. Из подвала пахнуло холодом, сыростью и тем самым яблочным ароматом, который так любят мои гости. Перекинув руку девушки через свое костлявое плечо, я крякнул и поволок ее вниз по крутым ступеням. Ее голова безвольно билась о деревянные перекладины. Ритмично, словно метроном отсчитывает время до финала.

Деревянный пол встретил ее гулким стуком. Я оставил девушку лежать у стены, прямо на то самое место, где еще два дня назад корчилась Зиночка. Свет единственной лампочки выхватил из мрака бледное лицо Лены. Ни кровинки. Вся румяная свежесть юности, все эти веснушки и здоровый деревенский цвет лица разом исчезли, смытые волной снотворного. Кожа стала похожа на бумагу или снятое молоко.

Я сел на перевернутое ведро напротив нее, закурил папиросу и залюбовался. Эта мертвенная бледность... В ней было что-то невыразимо порочное. И тут память услужливо подбросила мне картинку из далекого шестьдесят восьмого года…

Сарай отчима. Затхлое сено. Сестра стоит на коленях. Ей уже пятнадцать, мне чуть больше. Отчим только что ударил ее пряжкой ремня по лицу. На ее белой щеке расплывается багровое пятно, а кожа вокруг него становится неестественно, фарфорово-белой. Лида не плачет. Она смотрит на меня огромными серыми глазами, и в них плещется такой ужас, такое понимание собственной ничтожности перед чужой силой... Отчим выходит во двор покурить, оставляя дверь приоткрытой. Я смотрю на эту белую щёку, на дрожащие губы сестры, и внизу моего живота впервые в жизни вспыхивает горячее, липкое, стыдное пламя. Не жалость. Желание…

Лена лежала точно так же. Раскинув руки, беззащитная. Её бледность была зеркальным отражением того давнего сарая. Я затянулся глубоко, чувствуя, как табак обжигает пересохшее горло. Мои пальцы мелко подрагивали уже не от старости. Внутри разгорался тот самый огонь. Но теперь я был взрослым. Теперь я знал — мне не помешают.

— Сейчас, милая, — прошептал я, наклоняясь к самому уху Леночки.— Дай дедушке подготовиться. Инструменты нужно протереть спиртом. Чистота — залог здоровья. Мы же не хотим занести инфекцию?

Я поднялся, чтобы взять с верстака новенькую пилу со стальными зубьями. Металл тускло блеснул. Я провел пальцем по зубьям, проверяя их остроту. Острие вошло в подушечку большого пальца легко, как в масло. Выступила капля крови. Я слизнул ее языком. Металлический привкус смешался с предвкушением.

В этот момент тишину дома разорвал резкий, требовательный трезвон дверного звонка.

Один длинный. Два коротких. Три длинных.

Мое тело окаменело. Ножовка по металлу выскользнула из пальцев и упала на бетон с громким лязгом, эхом прокатившимся по подвалу. Участковый Митрофанов. Старая ищейка. Принёс справку об угле сегодня, хотя я просил зайти завтра. Нарушил график. Нарушил ритуал…

Сверху снова залились соловьем электрические трели. Настойчиво, нагло. Он знал, что я дома. Видел свет в кухонном окне со стороны калитки. Потом нужно будет убрать этот чёртов звонок. Пусть стучат. Такие древние как я не слышат стука.