«Три кашалота». Зев златовласки. Детектив-фэнтези. Книга 30

– Чушь какая-то! – прокомментировала Сорочкина, хотя задним умом понимала, что из этой информации обязательно будут выделены свои «зерна» и сделаны новые важные выводы.

«…Ой, ой, думает Марья Романовна, отчего и не быть ему тут, колдовству и таинству, когда весь город на перепутье всех частей света. И откуда какой вор ни идет, непременно в Сибирскую крепость заходит.

Слышно, да, может, и не врут, недавно в Тобольске был представлен властям юродивый Василий Косой. Выслушав расспросные речи, губернатор велел отдать его Сибирскому приказу, а тот долго не думая, да в столицу его – Синоду. Синод приговорил отослать его в Юстиц-коллегию, ибо юродивый показал, что юродство притворно. Вот таков, вот каков! Мерзавец! И всюду такие притворщики и злыдни, воры и мерзавцы! Вот в суде же сам показал, что в Белеве городе убил священника. Зачем убил? Затем, что тот не желал исповедовать. Разве это причина? Еще, говорят, прежде того в Белеве городе этот юродивый, когда был там царь Петр, вызвал капитаншу, жену офицера Рюрикова, да наслал на императора чары ее, и он с нею пребыл. И она родила ему сына и нарекла Иваном – царевым наследником. И этот наследник, Иван VII – царь будущий, не антихрист, а подлинный. А нынче по городу распространяются слухи, что здесь оказались сразу два наследника, и оба Ивана – к Ивану VII еще и Иван VIII. И что они – братья.

Зачем врал, зачем мутил народ, злыдня такая! Зачем в Орле столкнул с моста младенца за то, что тот дразнил его. Разве младенец в уме? Говорил – младенец волосатый. Так ведь врет!.. В вотчине Ромодановских, в селе Просвияркове, волшебством разлучил, мерзавец, крестьянина с женой. Нашептал крестьянину, что она с волосатым водится, а тот был нормальный, только в тулупе шерстью наружу. Наврал ведь и это!.. А ходя по селам, в девичий пол мужиков волшебством превратил на растление. Объяснил, что те сами, волосатые, принимают то один пол, то другой, и как хотят, так и множатся. У-у, как врет! Мало ему казни одной! Да не одну-две дал в пример, каковых везде сыщешь, с постоянным зудом в своем месте, а сразу двадцать девок, то есть этих, мужиков! Зачем ему такие враки? Чем они, те двадцать-то, ему виноваты? Будучи в Калуге, мерзавец, волшебству научил десять человек, из них пять – староверов. Чтоб вовсе не чувствовать холода, ходя зимой в одной рубашке и босиком. Но зато по коже и даже на ступнях волос им навыращивал! Потом выяснилось, что клеил мочалки. Весной же рвал малую крапиву, а потом в горшке выжимал сок и тем мазался. Зачем мазался? Да затем, что, видать, сам в волосатого превращался, надевая по два тулупа! И две казни мало такому! Водяным волосатым демонам давал всякий скот и бобров по их требованию, а те ему за то золотую пыль с шерсти стряхивали. Так до того алчным стал, когда погонят скот поить, в то время отдавал тем демонам в ондатровом и бобровом обличье скот прямо в воду. А воздушные бесы так ему безо всякого прекословия послушны стали, не уговариваясь, летали, похожие на миски, влетали в какие-то перевернутые чугунные котлы, где, сказывают, и в стужу тепло, как летом, да только кто был волосат, становился, наоборот, безволосым.

Но вот отчего это – то так, то эдак! Почему, в отличие от воздушных, водяные бесы без уговору и подачки ничего не делают? То вор на допросе умалчивает, зная за тем свою неизвестную вину! А главный над всеми бесами, – хоть в этом под пыткой, наконец, признался – сатана Миха. Из Калуги в Киев он, юродивый, был принесен воздушной демонской силой в семь часов. Еще говорил, – и вот что страшно, – летал сам в Америку и возвращался, и видел остров безымянный с карликовым деревом, а на острове волосатых людей сохранившихся. И подлетев до людей, узнал в гробу Беринга капитан-командора, как гроб его в яму спустили, и там засыпали его, без зубов и чуть ли не без волос. Отчего без зубов? Отчего без волос? У-у, врет! И три казни такому мало!

У-у, все такие, воры дерзкие, врут!.. Зачем нигде не хотят жить спокойно!..

Давно покинув вонючую конюшню, Марья Романовна взошла по крыльцу в дом, передохнула и, собравшись с духом и мыслями, вызвала еще нескольких слуг, ожидавших кто мыльни, а кто и пытки. Продержав каждого по несколько минут и наслушавшись всякой чепухи, совершенно ее расстроившей, – «Не-ет, не надуть дырявого меха, хоть что им толки, а ума нету!» – она отпустила всех, а затем, решив положиться на собственную энергию, заперлась у себя и непрестанно о чем-то думала, быстро ходя по комнате и стуча каблуками. Так продолжалось не менее часа…

V

Тому, кто знал эту женщину в пору ее первой любви, в пору начала ее расцвета, как одну из первых красавиц Астрахани, особенно же в дни, связавшие ее любовью с молодым моряком Эполетовым, когда она готова была отказаться от родного дома и бежать с ним в любые заморские страны, тот теперь никак не смог бы признать, что Марья Романовна Уткина и та девушка из Астрахани одно и то же лицо.

Но если о той юной красавице все давно позабыли и невинной она могла оставаться в воспоминаниях лишь этого молодого лейтенанта, поскольку теперь не смогла бы никого из людей своего круга ввести в заблуждение относительно истинных черт своего характера, то, будучи генеральшей, в этом доме она тем более не могла скрыть истинной своей сути от своих внимательных до каждого ее вздоха, ужасно проницательных слуг.

Да, в тот час и впрямь немало всякого можно было услышать от них относительно их хозяйки. Той, которая могла утром поменяться на глазах в зависимости от того, с какой ноги встала. Той, которая вот и сегодня, к примеру, утром не побрезговала передником кухарки, укоряя иных за нерасторопность, на языке простых людей: «Без меры согряшаете!»; или пугая виновного: «Ой, гляди, спеку!».

Конечно, она не могла бы освоить этого языка в совершенстве, для этого надо было жить среди слуг.

Не-ет, напуская на себя вид этакой, простой души барыни, будучи хоть и из мелкопоместных, а все же барыни, и красоты нездешней, и нрава неровного, как у вельмож и богатых, Марья Романовна никому из подомушных, конечно, не могла застить глаз касательно своей истинной натуры!..

– А поди попробуй-ка сказать ей такое!..

– Вот, вот… Занимается по хозяйству не больно толково, а только все и везде ей проверить!

За правило у нее, как водится, и такое: в праздничный день поутру оказаться на кухне, придираясь ко всем мелким погрешностям кухарки. С одной стороны, это правильно – доверяй, но проверяй, а с другой, сильно усложняет дело, поднимает уж слишком много лишних хлопот!

Одно тут разумно: вся эта суета, в конечном счете, – забудем издержки, – делает завтрак генерала чуть ли не священным!

– В такие дни недаром все как в праздник! И он очень ласковый с ней!

– А что не быть ласковым? Подробности ее привлекательны, – как-то сказал даже конюх Степка.

– Что, женщина всего сорока с чем-то лет, кто точно вспомнит?.. Ну, и чуть в полноту пошла?.. Но, однако, не коровой ходит, а ступает как кошка. Еще и гибкость, и сила при ней!

– Вот, вот! А, бывает, как уединится, так – просто царица!..

Слуги могли бы еще раз поведать друг другу о том, что Марья Романовна имела обыкновение, затворяясь – и это тоже было подсмотрено, – облачаться в очень дорогие, правда, уже старомодные, приобретенные ею еще в Москве, платья и драгоценности. И по часу, а то и по два пребывать в том затворничестве, любуясь собою у большого комодного зеркала…

– У нее, когда свой клубок волос с головы размотает, враз десяток годков можно вычеркнуть.

– Прямо девица и только!

– А лицо, гляди, без морщин, белое, и с совсем ровным, как у греков, носом.

– Глаза от переносицы стоят далеко…

– Вот и видит вокруг все, что и не надо бы нам!

– Главное, синие, синие. А кожа-то матовая, белесая, как молоко у Майки.

– А иной раз стоит в нижнем белье, задумчивая, словно царица, и ждет-пождет своего мужа-воеводу…

– Он зайдет, а она улыбается, а зубы как жемчуг.

– Александр Михеич, я слыхала, называл ее «Моя кисонька!»

– Хи-хи-хи!

– И ей это нравится. И тут она преобразится прямо в дикую кошку. И наверняка знает, что такой она ему больше по нраву. А он, взявши такую кисоньку, не может пожаловаться.

– А на что? Все при ней!

– Хи-хи!

– Ой, он очень, очень крепко ее любит, разлюбезную!

– Он сразу полюбил ее, как встретил в Кронштадте…

– А еще говорят, что в Архангельске?

– Да не-ет, сколько раз вспоминать! В Астрахани они встретились!

– Она там и овдовела…

– Да что ты, опять! Она была незамужняя. А один лейтенант ее бросил.

– Ну, да ладно!.. Так вот, Александр Михеич был уже вдов и высматривал себе новую партию, и увидел, что у Марьи Романовны сильные и стройные руки, которым очень бы шли дорогие каменья. Он делал ей подарки. Оттого теперь ее руки и унизаны перстнями!

– А одним из них она любуется особенно подолгу, когда о чем-то особенно грустно задумается. А подарил ей этот перстень тот самый флота лейтенант, который, тайно полюбив ее на всю жизнь, за дуэль был выслан из Астрахани служить в Кронштадт, там что-то замешкался, и Александр Михеич взял ее уже с дочерью.

– И потому не дочь она ей, а падчерица! Оттого она к ней так настроена!

– Все вы напутали, прямо как сегодня родились! Он сам до их встречи удочерил Хириту!

– Ой!

– Поживешь у нас больше, больше прознаешь!..»

VI

Сорочкина на минутку призадумалась, хотела отвлечься и заняться другими делами, пробежала глазами по сводке, но женское любопытство взяло верх, и она дальше прочитала следующее:

«…Говоря о достоинствах Марьи Романовны, уместно было бы перейти к некоторым весьма щепетильным обстоятельствам, имевшим свой исток еще в Астрахани, где случилось у нее два романа с двумя молодыми военными, а только потом уж и с полковником Уткиным. Одним был весьма замечательный дворянин, Иван Рюриков, но неудачливый в морской службе, которого она оставила, а другой, хотя тоже дворянского рода и тоже на тот момент был разжалован из капитана в лейтенанты, хотя и чувствительно задел ее сердце, в глубоких отношениях с нею не был, и, может, поэтому о нем она вспоминала как о большой несостоявшейся любви, «ее лейтенанте», Эдуарде Эполетовом.

Мало кто тогда мог знать, мало что точно знала и сама Марья Романовна о своей падчерице Хирите, считавшейся по своим трагическим обстоятельствам разделенной со своей матерью, женой умершего барона Осетрова, и своей старшей сестрой Наталкой интригами племянника помощника протоинквизитора Санкт-Петербурга Василия Широкова Юрия Бецкого, питавшего надежду сделать из Наталки свою любовницу.

Сам Широков никогда не выпускал из внимания эту семью. В пору ссылки Осетровых в Астрахань, а потом в Челябинскую крепость, он, по косвенным обстоятельствам, хотел передать вначале девочку этому лейтенанту Эполетову, направлявшемуся на Камчатку, дабы тот отдал ее в детский приют подальше от Санкт-Петербурга, но девочка оказалась удочеренной вдовцом полковником Уткиным. Далее Широков выхлопотал для него чин и должность генерал-воеводы Сибирской крепости. Сюда же Широков послал служить и священника, протоиерея Памвона Икончева, который единственный, кроме двух-трех человек на свете, был свидетелем рождения двух сыновей Петра от жены капитана Рюрикова, ставшего майором примерно в 1702 году, и держал это в строгом секрете.

Не знала и не могла знать и Хирита, достигнув девятнадцати лет от роду, что если Марья Романовна не была ее родной матерью, то не был ее родным отцом и тот, которого она обожала больше всех на свете. Правда, только до последнего времени. Все чаще чудилось ей, Хирите, что зовет ее из какой-то дали очень близкий ей человек, и она поневоле думала о матери. Но не знала того, что звала ее содержащаяся в одном из казематов Сибирской крепости очень странная женщина, при виде которой Хирита сразу бы устрашилась. Это была покрытая густой золотистой шерстью и с длинными, ниспадающими на плечи тугими, но мягкими космами волос тридцатидевятилетнее человекоподобное существо. Ровно девятнадцать лет тому назад оно в результате сложных обстоятельств, когда рожало, утеряло своего ребенка, девочку, или же детеныша женского пола. Он прожил всего несколько дней, и однажды, когда мать задремала, его выхватила из ее рук быстрая сильная рысь и исчезла в лесных глухих уймищах. Потом бедная мать, или самка, нашла окровавленные пеленки. И всю жизнь эти ужасные свидетельства трагедии хранились с нею, матерью, пока однажды пришедший в эти края военный человек не заманил в капкан все ее племя из двенадцать «снежных людей» и не сдал местному воеводе на строгое и безвременное содержание.

Когда Хирита слышала этот, пронизывающий до мозга костей далекий печальный зов, Златовласка, сидящая в камере, заводила свою тягучую, не улавливаемую человеческим ухом, песню. Для слуха ее сородичей это было диким воем сирены, и истоки его уходили в глубь неведомых веков. Это была песня члена царской династии параллельного мира дома Романовых, и она, Златовласка, точно знала свое место в той иерархии. Она была дочерью Петра Великого, умершего в крепости совсем недавно и похороненного по-человечески, в гробу, и с прочтением над ним молитвы служителя культа из семейства «снежных людей». Златовласка знала, что «крестница» ее умершей дочери жила в этом городе, и она даже могла видеть каждое движение, которое совершалось в доме у генерал-воеводы. И она страдала, понимая, что Хирита может никогда не прийти к ней в тюрьму, чтобы утешить ее своей дочерней лаской. Златовласка не желала, чтобы Хирита увидела ее и услышала, что она ее дитя, тем более уже умершее, и не помышляла ничего менять в судьбе Хириты. Но она со все большим страхом начинала чувствовать в себе поднимавшееся чувство злости и жажды ненависти против ее мачехи, жены генерал-воеводы Уткина.

Златовласка видела Уткина не раз. И она могла бы заставить его открыть камеры и выпустить всех на волю. Но до сих пор никто из ее сидевших в каземате семи сородичей не помышлял об этом, потому что среди них находился, болея долгими годами, их царь Петр Великий. Природа принимала только здоровые особи, а больные не могли скрыться в толщах недр, и участь больного решилась бы за одну ночь – его бы съели дикие звери. Теперь, когда в Санкт-Петербурге был совершен государственный переворот, и Елизавета заняла царский трон, Златовласка тоже заняла место царицы, и должна была принять решение – выйти ее сородичам на волю или нет. На воле люди стали всюду копать землю и извлекать драгоценные металлы, помогающие «снежным людям» оставаться вне поля зрения людей. И это могло кончиться тем, что однажды она, Златовласка, могла бы вновь проснуться в плену. И участь ее могла бы стать гораздо печальней. Но столь осторожные мысли были естественной частью ее существования до тех пор, пока она, помимо ревности к Марье Романовне Уткиной, не почувствовала и ревность к тому, кого накануне привели и бросили в одну из соседних камер.

Это был следовавший во вторую Камчатскую экспедицию через Сибирскую крепость один из сыновей Петра Великого, которого известие о манифесте в честь следующего престолонаследника, минуя его, застало именно здесь. Значит, при благоприятном развитии событий он мог претендовать на трон или свое место у трона. И тогда бы ей, Златовласке, вновь пришлось бы уступить власть кому-то другому. Этого «другого» среди ее семерых сородичей не было, он был где-то в других племенах, и корона однажды могла бы быть надета на него, с которым она пока была не знакома.

Лейтенант Рюриков, который теперь должен был отправиться прямиком сначала до Москвы, а затем в Санкт-Петербург в канцелярию розыскных тайных дел, мог быть как помилован, так и лишиться головы. Правда, императрица, заняв трон силой, поклялась не казнить ни одного человека, и, значит, прозябание в монастыре объявившемуся самозванному братцу будет обеспечено.

И тут у Златовласки родилась совершенно чудесная мысль: проследовать в столицу вместе с Рюриковым, а там попробовать занять место императрицы Елизаветы. Для этой цели можно было бы использовать самые честолюбивые мечты генерал-воеводы Уткина, мечтающего о службе в столице, и особенно его молодой жены Марьи Романовны, которая, несомненно, не отказалась бы стать ее фрейлиной. А золотые волосы можно и сбрить.

Златовласка вдруг представила себя обнаженной без волос, на мгновение залюбовалась своей необыкновенной красотой, превосходящей красоту действующей императрицы, но тут же сокрушенно мысленно отвернулась от зеркала, не желая видеть, как каждое утро свита женских брадобреев будет сбривать ее золотую щетину со всех частей ее тела – с лица и лба, с шеи и плеч, с груди и спины, с живота и всех других ее мягких частей, с рук и ног, и на это будет уходить по часу или два. Да у нее попросту не останется времени на ведение государственных дел!..

Вот если бы она, Златовласка, смогла обменяться телами и местами с Марьей Романовной! И это, учитывая схожесть их комплекций, цвет кожи, сходство лица и качество волос, было бы возможно. Это возможно и потому, что она, Златовласка, знала наизусть каждую черточку ее тела, как и каждую черточку ее души. Она понимала, что по своим устремлениям и чертам характера чем-то очень и очень близка Марье Романовне. Значит, для такой чудесной перемены мест не было слишком уж больших препятствий!.. Кроме того, Марья Романовна бесконечно далеко отставала от нее, Златовласки, в возможностях достижения своих целей. Потому что Марья Романовна не знала, а она, Златовласка, знала, что тот же купец Данила Семенович – родной брат-двойняшка лейтенанта Рюрикова и, следовательно, тоже имеет право претендовать на трон, хотя сам об этом даже не подозревает, и что тот же капитан Эполетов, товарищ Рюрикова, – и есть несостоявшийся мужчина Марьи Романовны, которого она потеряла из виду двадцать лет тому назад и о котором, как сказано, в тайне вздыхала. Она, Златовласка, может все устроить так, что Марья Романовна ради своей старой любви сама согласится выполнить все, что ей только не прикажут, даже, возможно, предать своего мужа генерал-воеводу Александра Уткина. А откажется, так Эполетов может достаться ей, Златовласке, самой. Тем более что это, может быть, окажется для превращения в человека даже и необходимо!..»

VII

Читая, а вернее, и слушая, и наблюдая все это, вплоть до мыслей своих персонажей, лейтенант Сорочкина, погрузившись словно в сон, уже не удивлялась всему тому, что видела и перед мысленным взором, и на экране монитора тогда, когда этого хотела и подключалась к программе видеореконструкции изучаемых событий «Скиф». Она уже знала о феномене существования поколений неких лесных или же горных «снежных людей, но более живших в долинах», имеющих способность быть сокрытыми от глаз, пока они защищены энергией силы, заключенной в крупных залежах драгоценных металлов, например, в Сибирской крепости – самородной платины.

«… Как у ее любимого лейтенанта Эполетова оказалась его приемная дочь, – изучала далее свой документ Сорочкина, – Марья Романовна дознаться не успела. Слишком неожиданным оказалось его признание, что у него есть дочь трех лет отроду, без матери. Он тогда бежал из Астрахани, за дуэль, и следы его потерялись. Говорили, что он был в первой Камчатской экспедиции с Витусом Берингом. С тех пор, как заслышит она что-либо об экспедиции или о морских офицерах, всегда надеется, что однажды отец Хириты постучит в ворота, и они опять встретятся. Как именно все это должно произойти, Марья Романовна рисовала себе сотни раз. Сотни раз с тех пор, как, сойдясь в архангелогородской глухомани, где она родилась и росла, а затем и астраханской глуши, куда точные новости из столицы доходили не чаще двух-трех раз в два-три месяца, они с ее генералом получили службу в Сибирской крепости. Но все же она не могла себе представить, как же теперь разрешится ее любовь между двумя мужчинами: одним бывшим блестящим кавалером, запавшим ей в душу на всю жизнь, и другим – почтенным милым ухажером, ставшим дорогим сердцу мужем.

С недавних пор, когда решались намерения относительно помолвки Хириты с сыном архиерея Памвона, поручиком Юрием Икончевым, она, как заботливая мать, думала о том, какой великолепной предстанет перед ее родным отцом некогда маленькое, зачатое, казалось, невесть кем и наспех дитя. А теперь она взрослая, ладная, красивая девушка, хотя и с капризами княжны… Княжны! Да, с распущенными золотистыми волосами, ночью в колдовской бане!.. Нет, нет, если кто и был в этой бане, то это не она!..

А что случится потом, когда после встречи с лейтенантом утихнут их охи и ахи? Этого Марья Александровна никогда не знала. Но она всегда чувствовала, что, если бы он позвал ее как-нибудь так, чтобы она не смогла отказаться, она могла бы вновь согласиться бежать за ним хоть на край света. Но это если бы в ее жизни не было генерал-воеводы Александра Михеича! – останавливала она себя. – И только, если бы тот, ее бывший лейтенант, тоже имел какой-нибудь достойный ее амбиций военный или придворный чин!..

– Знать бы, куда ты приведешь меня, «Скиф»! – сказала тихонько лейтенант Сорочкина. – Только, ради бога, не упрячь Хириту в каменную крепость, сделав ее сородичем «снежных людей», чтобы затем выдать замуж за идентичного волосатого мужа!

…Что касалось воспитания Хириты, то девушка, разумеется, переняла от той, кого по незнанию почитала мачехой, многое и в первую очередь целеустремленность, а также те же капризы и своенравность, умение запросто общаться со слугами и, конечно, любовь к Александру Михеичу. Но она была еще более скрытной, чем мачеха. Теперь же, когда у девушки появились тайные планы сношения с человеком, который стал ей, и был пока еще другом, но все же был и мужчиной, эти сношения в тайне от родителей, эта скрытность стали сродни постоянно крепнущему и развивающемуся в своих подробностях заговору. Этот заговор сводился к выполнению пока еще неясных действий, предлагаемых купцом Данилой Семеновичем, чтобы открыть ей дорогу к какому-то счастью. Именно это обещал он девушке, начав с нею тайные сношения, минуя родителей, но сношения, пока еще, возможно, не коснувшиеся ее девичьей чести.

Данила Семенович был вхож в генеральский дом. Он всегда был здесь желанным гостем, с тех пор как выручил снабжением, продовольствием и теплой одеждой терпящего нужду в далеком походе военного отряда генерал-воеводы. Отряд был отправлен далеко на восток для усмирения непокорных северных, то ли хакасских, то ли якутских племен. Сердце хозяина дома было сражено и поразительными рассказами о многочисленных путешествиях и встречах Данилы Семеновича с другими различными диковинными народностями и его умением водить дружбу и налаживать связи с местными королями и князьями. Даже и теми, которые в светском человеческом обществе далеко не всеми признавались, как правомерные носить те наряды, звания, чины, родословные и гербы, во что безо всякого на то дозволения царского двора облекали себя свободно и непринужденно, как звери носили свои шкуры.

Был купец и хорошим сотрапезником, будучи большим знатоком и любителем хорошего вина. А хозяйка с самого начала их знакомства была очарована его подарками и выполнением ее самых разных заказов, просьб и прихотей. И ничто из всего этого не было оставлено им без надлежащего и часто превосходящего обещанное исполнения. Можно добавить, что этим вниманием купца Марья Романовна была уже давно избалована.

Хирита, как сказано, почти не сомневалась в том, что он обеспечит ей счастье, поскольку ей им это было обещано. Слов на ветер он не бросал. Но какое, какое именно счастье?!..

Ей было велено только ждать и строго выполнять его предписания. Насколько они оказались странными и даже в чем-то ужасными, но, слава богу, не связанными с непоправимым бесчестием, она поняла уже тогда, когда все пути назад, казалось, были отрезаны.