«Три кашалота». Вкус запрета. Детектив-фэнтези. Книга 32

– Как вам не совестно, Данила Семеныч! Сами нас покидаете, не извещая заранее! Исчезаете целыми месяцами, а сейчас корите, что это мы таимся. Да и таились, когда была нужда! Нам самим было бы его приласкать-приголубить. Приезжал-то всего на недельку…

Марья Романовна решила, на всякий случай, отвести разговор от неведомой причины отсутствия молодого поручика, который, может, был занят государственным делом, и взялась помочь попадье:

– Это вы, батенька, Данила Семенович, не очень-то вежливы к нам, – говорила она нарочито бесцеремонно. – Не больно-то и жалуете в последнее время. Прежде товары не нам несете… уж едва ль не оборваны ходим.

Попадья в этой теме не удержалась и тоже накинулась:

– Да, где ваши обещанные заморские наряды? Мне-то уж не до этого? А у нас – девки!

– Ох, забыл! Корите, корите! И все еще мне прощения не будет! Но вот вам в подарок салфетки бумазейные, китайские, – под любопытными взглядами всех присутствующих он извлек обеими руками из двух карманов, как чародей, по целой пачке кружевных салфеток и протянул Марье Романовне и Евдокии. – Уверяю вас, последняя новинка!

– Ой, спасибо! – Хозяйка приняла подарок и отнесла его в столовую. Евдокия, приняв и поблагодарив, засунула их в свой передник.

Памвону под тяжелым, почти неприветливым взглядом генерала, уже было тягостно сохранять молчание, и он обратился к жене:

– Наряды девкам! До твоих ли девок занятому человеку?

Она отмахнулась.

– Да, повар-то сам и духом сыт, а мы что тут? Хоть помирай? – ответила недовольно.

– Кто это «мы»? Слава богу, наши детки и сыты, и одеты, и без заморского проживут. Своих мастеров тоже хватает.

Генерал не стал слушать супружеского спора, занялся разговором с вошедшим в ту минуту офицером. Купец тоже отвернулся к окну, но не мог не слышать, как Евдокия вдруг негромко обронила, и он прочитал по губам:

– А я не про наших детушек. У нас с тобой есть и другие обязательства! Совсем про Маланью забыл, и вот сюда ее не велел везти, а у нас перед воспитанницей особые обязательства. Ее хотя бы таким образом готовить в свет! Мало ли, если за нею вдруг да приедут?

– Тихо, женушка, не здесь про это! – останавливал он ее, искушаясь тут же начать озираться, да из солидности не посмел. – Дома поговорим. Потом!

– Дома-то дома, да на всякий случай нам бы ей нарядов заморских заготовить, а то ведь как приедут, потребуют точно княгинюшку, а с ней и собрать будет нечего! Дождешься потом новой архиерейской сутаны! Как же!

– Ну, ты опять гомонишь! Помолчи, прошу. И не произноси «княгинюшка», нам про то ничего не ведомо! А лишнего скажешь, так не только высшею архиерейшею, а и инокиней не примут, сошлют в какой-нибудь монастырь, и поборись-ка там за любых детушек!..

– Ну, хорошо, Памвоша, и ладушки… Я ведь так, пока Данила Семеныч рядом, может, говорю, попросить у него для Маланьи нарядов…

– Погодим, говорю, может, пронесет, и никто за нею не приедет!

– В такую-то ее пору? Да за такой красавицей! Чует сердце: вот-вот ее обратно потребуют…

– Вот про одно заладила. Цыц, говорю!

– Ну, хорошо, хорошо, Памвоша, сам успокойся.

– Успокойся вот теперь!..

Евдокия решила исправиться и обратилась к купцу:

– Нешто, Данила Семеныч, для такой старухи, как я, затруднение хорошего платья достать? Шьют ли для таких, ну, протоиерейских-то половин? Для нас в свете не придумали какой моды?

– Э-э, да не матушки ли Евдокии голос я слышу?! Да ко мне ли, слуге ее скромному, он обращен?! – Купец тут же поискал ее фигуру в простом платье, будто прячущуюся за дородной фигурой супруга. Встретив на себе ее обиженный взгляд, он с видимым удовольствием продолжил игру: – Э-э-э, да вы, погляжу, не такая уж и затворница?! Угадал ли я, матушка? – смеялся купец. – Но и впрямь: дорогим нарядом не к лицу вам не побрезговать! Однако ж как не быть опасению: эта страсть может доставить хлопоты вашему батюшке? А?! – С этим он подмигнул Памвону столь фамильярно, что тот невольно отвернулся. Однако, сам находясь в свете, почтенно вдруг разгладив обеими руками свою пышную длинную бороду, взялся рассматривать и свои ухоженные ногти. Подумав, на последнюю реплику он все же бросил спокойно и высокомерно:

– Все от воли господней, сын мой, все в его власти… «А женщина нам послана на погибель», – завершил он, должно быть, брюзжа про себя.

Но никто не посмел бы сказать: «Аминь!», то есть «истинно!», ибо причина, по которой все собрались здесь сегодня, была как раз женщина – красивая молодая девушка. Иными словами, кто и что бы сейчас ни думал, а у генерала шел уговор сватовства, хотя и при одном постороннем, но это все отчего-то приняли, как будто заранее сговорились.

Купец отвернулся от батюшки и бросил Хирите до странности вопросительный взгляд. Она, что было ей свойственно, в разные мгновения щурила глаза, в них мелькали искорки, несомненно, обещающие когда-нибудь воспламенить чью-либо страсть.

– Итак вы собираетесь отступиться от своих правил, матушка? – продолжил Данила Семенович, ухватившись за соломинку, которую еще держал за краешек в своих руках.

– Есть причина, приняв удар на себя, озаботиться об иных нуждающихся, сын мой, – сказал за свою Евдокию Памвон, кивая на девушку, намекая, что наряды если и нужны, то уж, разумеется, какой бы ни была мода, нужны не жене его, а молодым. И он подмигнул купцу, как отплатил, небрежно и будто даже неуважительно. Он будто шестым чувством осознавал, что с какой-то минуты перед ним в лице купца может оказаться самый опасный для их семейного счастья человек. Этот купец и прежде-то по непонятной причине заставлял генерала быть к нему более чем любезным, оставлять для него раскрытыми двери в любой час, когда бы ни прибыл, а теперь вот бесцеремонно вторгался и в ту область, где Памвон с Евдокией хотели бы быть с генералом нос к носу. А после того, что жена впервые так упрямо в открытую заявила о надуманных нуждах Маланьи, отозвалась о ней как о «княгинюшке», он понимал, что забот прибавилось вдвое: не только о старшем сыне, но также и об этой девушке. Ее, стало быть, пора на выданье, так как теперь в любое неподходящее время может, по незнанию тайны, завладеть ею любой простолюдин. Но это уже могло для него, Памвона, обернуться непоправимой бедой.

– Какая же это причина, осмелюсь спросить о подробностях? – лукавил, не давая покоя священнику, купец. – Уж не собирается ли, – продолжал играть он, – и сама наша матушка посетить большой свет в новом обличье? Это от нашей-то тиши с благодатью да к мирской суете?

– Полноте, Данила Семеныч, вы опять непонятный спор затеваете, – вдруг перебил воевода. Минуту назад опять выпроводив подозвавшего его к двери офицера, он, прохаживаясь там же, у двери, поглядывал на часы, висевшие на стене, и до сих пор особенно не вмешивался ни во что. – Нет Юрия Памвоныча? – заявил он. – Плохо! Но давайте-ка, наконец, все же к столу. – Он слегка склонился и указал вежливо рукой: – Милости прошу, – показывал он в открывшиеся арочные двери в расположенную за другой стеной столовую комнату, где в течение последнего получаса позванивала и побрякивала посуда, слышались суета поваров и служанок, и откуда теперь быстро распространялись до гостиной и передней запахи разнообразной вкусной еды. Генерал первым подошел к двери и пригласил еще раз: – Евдокия, прошу вас, войдите первой!

– Конечно, конечно, – проговорила Евдокия, поднимая свое невысокое, но слегка полноватое тело, указывающее своим рельефом, что в молодые годы она была стройна, бойка и красива. Понимая, что придется начинать ужинать без исчезнувшего невесть куда сына, она его, конечно, мысленно поругивала и одновременно уже начинала беспокоиться.

– И прошу без лишних церемоний, хотя и без нашего молодого господина.

– Ах, негодный мальчишка, – все же не выдержала Евдокия, – столица его совсем избаловала!

V

Слова Евдокии послужили, однако, и сигналом, что деваться уже некуда.

Все направились в столовую. За ней на окнах были раздвинуты драпировки, и глазам предстала красивая зеленая «зимняя галерея». В ней в трех ее углах стояли три скульптуры, в том числе Венеры.

– Кажется, вы, Данила Семенович, обещались доставить мне четвертую статую! – сказал претенциозно генерал, желая отчего-то поймать купца врасплох.

Тот широко и открыто засмеялся.

– Да помилуйте, ваше высокопревосходительство! Статуя уже у вашего порога. Только отдайте распоряжение, и ее тотчас внесут!

Все были немного ошеломлены. Купец был горазд на сюрпризы и на дорогие подарки. Но принятые от него никого не задевали. Все чувствовали за ним какую-то таинственную силу. В первое время воевода давал своей полиции задание все выведать о его прошлом, но все следы всегда неизменно приводили в Курскую губернию, пока в одном и тамошних монастырей не нашлась запись о принятии его в детский приют от влиятельного купца, оставившего своего племянника трехлетнего мальчика, Данилу Саломатина, на воспитание и даровавшего монастырю крупную сумму денег серебром и ассигнациями. По исполнении десяти лет мальчик был вновь взят богатым купцом, подписавшимся Саломатиным и оставившим денежную сумму монастырю, как отмечалось в монастырской книге, «много больше прежней, противу десяти обыкновенных нахлебников». Это обстоятельство представляло род Саломатиных очень богатым и хотя и не столь именитым, но заботящимся об образовании своих наследников. А богатых и образованных, да к тому же удачливых в делах и непременно держащих данное слово, каким и был Данила Саломатин, генерал-воевода Уткин очень уважал.

– Благодарю вас, Данила Семенович, – сказал генерал! – Вы как всегда оригинальны, и я, в общем, не сомневался, что однажды получу и четвертую Венеру… – По тону его купец понял, что на сей раз столь точное выполнение обещания у Уткина вызвало чуточку раздражения. – Мне доносят, – вдруг завистливо заявил генерал, – что вы брали с собой в Китай и Италию одного из ваших зодчих. Надеюсь, затраты на него оправдались, хотя в толк не возьму: на что он вам, если в наше время статуи можно доставить из-за границы.

– О! – говорил купец, – мой Филипп Скитожитов вовсе не претендует, чтобы достичь заграничного мастерства! Он обычный простой самородок из курян: с детства вслед за отцом резал по камню, пристрастился к искусству, однако на все кладет русский взгляд.

– Как это? – спросила Евдокия.

– Посудите сами, нельзя же все в усадьбах и парках уставлять только чужими поделками. Вспомните, матушка, какой конфуз вышел у императора Петра со священством, когда оно уличило его, венценосца, в легкомыслии и даже развращении путем созерцания италийских и греческих статуй?

– Чур, чур все это!

–…Хотя в Индии привелось мне увидеть кое-что и похлеще!..

– Но, однако ж, остановитесь! – сказал и батюшка.

Купец еще тихонько посмеялся.

– Да я и не собирался затевать этот спор. Я лишь хочу напомнить вам, матушка, – пикировал он Евдокии, – что прекрасную лепнину с образцами грандиозных пеликанов, символов кормления матери пищей окровавленного зоба своего, которые вы пожелали для украшения флигелей с вашей челядью и ребятишками, изготовил как раз мой мастер Скитожитов!

– Вот как?.. И вы молчали?.. А ведь я думала, что везли издалека, сильно потратились, а потом вручили это в подарок.

– Как видите, это мне ничего не стоило. Так что моих заслуг, прошу, не преувеличивать. Но и нотации ваши, когда чую их в вашем голосе, бывают обидны. Хотя, быть может, я их и заслуживаю!..

Последней выходила из залы Хирита. Варвара, проскользнув мимо нее в дверях, незаметно сунула ей в руку записку. Прочитав ее незаметно, девушка оказалась за столом и задумалась.

В записке ей было доложено, что «Юрий Памвоныч из дому вышедши, прошли к собору, а оттудова, встретясь для разговору с незнакомым человеком, показалось, с тем, что квартирует у купца, ушли к нему же в сторону Ведьминых ворот. Там его-то, Степку, отворотили двое при оружии, грозив побоями и погибелью. Потерявши время, он потерял их след. Возвратясь, сидит теперь в тепле у Таисии. Со слов Степки, Варвара».

От купца не ускользнула смена выражения лица Хириты. Но он так часто глядел в сторону попа и попадьи, что, казалось, произносимое их устами являлось для него более важным, чем дела, связанные с генеральской дочкой, которые для него будто бы все дальше отодвигались на второй план. Он тоже вынул блокнот, карандаш, написал записку и передал кому-то через слугу генерала.

Тем временем, обдумав полученное от Варвары письмо, Хирита Александровна на минутку опять вышла в гостиную, наскоро переговорила с девушкой и вернулась за стол. Тут ее встретил пытливый взгляд мачехи, только что вернувшейся с кухни в сопровождении нескольких поваров, которыми она лично командовала: что и куда лучше ставить. Опустив ресницы, Хирита неприкрыто переживала что-то свое. Щеки ее пылали, губы чуть-чуть подрагивали, будто сопровождали шепотом мысли. Марья Романовна пристально взглянула на Данилу Семеновича. Тот же был слишком явно и неподдельно увлечен поповской супружеской четой, о чем-то с нею весело переговаривался, что окончательно утвердило Марью Романовну в его абсолютной причастности ко всему тому, что теперь творилось с падчерицей. Но опасения и тревога сделали в ней самой свое дело. Она больше поверила тому, чего сама страстно желала.

«Слава богу! – подумала она. – А я-то выдумала!.. Девушка, конечно же, всецело поглощена молодым Икончевым, и она прямо горит вся от переживаний и нетерпения!..»

Хирита же сделала свои умозаключения: Юрий так и не явился на зов ее письма. Значит, теперь она совсем, совсем одна, и решать за себя должна сама!.. И мачеха, и отец, а он тоже, как оказалось, был ей не родным, как сообщил тайно Данила, хотя и остался навсегда ей родным, в данную минуту стали для нее почти безразличны…

А за столом начиналось: «Где пирог с грибами, там и мы с руками!» – Это шутил Данила Семенович. Хирита исподтишка поглядывала на него, уже как на последнюю инстанцию, где решится ее судьба, одновременно и желая, и боясь его встречного взгляда; и, как нарочно, больше вовсе не получая его. «Одна, совсем одна!..»

– Так вы говорите, уважаемая наша Евдокиюшка, что сын ваш совсем испортился в Санкт-Петербурге? Я правильно вас понял? – подначивал ее, продолжая игру, Данила Семенович.

– Вам бы, батенька, – отвечала она купцу, – только за ниточку ухватиться. Ух, вы, злодей! Чем это, помилуйте, вам не угодил наш сыночек? То ли вы его знаете?! А не знаете, так не судите, не повторяйте чужих глупостей… А подайте-ка мне буженинки!..

Взяли вина, молча выпили. Стали закусывать. Выпив, сказал и батюшка:

– Наш Юрий Памвоныч дослужился в столице сначала до подпоручика: чин немалый. А теперь вот стал и поручиком!.. Бывал во дворце императрицы. Да, точно знаю, бывал! Перенял премного хороших манер, не под стать, поди, некоторым фартовым купчишкам, а? – басовито спросил он и вдруг засмеялся. После обтер обросший со всех сторон волосами рот китайской бумазейной салфеткой, покосился на нее, понюхал и, скомкав, брезгливо бросил. Смехом налились покрасневшие в том начавшемся веселье его широкие, внимательные, обрамленные черными ровными ресницами глаза. – Вот так! Сын мой, Данила Семеныч, не чета купцам!

– Вот вам, вот вам, – мягко подхватила Марья Романовна, подкладывая Евдокии вкусностей из собственных рук, – будете знать, как на незнакомых огульно набрасываться.

– Нет, постойте! – засмеялся и купец. – Зачем так-то вы про меня? Однако ж! Я и словечка-то против не молвил. Я, напротив… гм… доброе дело само себя хвалит…

– Вот и ладно, – с неожиданно долго продолжавшейся холодцой бросил на это хозяин, Александр Михеич, морщась. Видно было, что и он будто стал испытывать неудобство от присутствия чужого в доме, когда должны были решиться сугубо личные обстоятельства. Он не понимал, почему жена настояла именно сегодня его обязательно пригласить. И лишь запоздало сообразил, что так даже лучше: тему сватовства можно будет и отложить. Прибыв три дня назад из столицы курьером с известием о необходимости присяги новому тринадцатилетнему престолонаследнику, Юрий Памвоныч, безусловно, становился очень выгодной партией, потому что теперь карьерный рост при дворе был ему обеспечен, и можно было бы готовить Хириту к переезду в столицу. Но теперь, когда у него в остроге, в эту минуту в камере сидел тот, кто, явившись, как самозванец, доказывает свое прямое родство с императором Петром, как его кровный сын, и родство с Лизаветой, как ее кровный брат, то за его задержание и доставку в Санкт-Петербург он, Александр Михеич, может быть так обласкан двором, что сам, наконец, будет приглашен в столицу. Так разве там не найдут они лучшей, более блестящей партии для Хириты?

VI

Наконец, и сам Данила Семенович почувствовал, что сегодня сильно смущает воеводу, хотя такой итог был ясен заранее: Александр Михеич пленил морского офицера, взяв, видно, редкую добычу, и теперь не находит себе покоя. Но что же за такая важная птица он, этот молодец, коли генерал не находит себе места и в семье. Кто он, этот пленник? Он, Данила Семенович, об этом, конечно, узнает. Но, видно, не теперь. Тогда зачем он сюда зван в этот час? Хотя ему самому была нужда еще раз здесь появиться. Ведь это его прощальная с ними встреча. Все веселясь и пытаясь шутить, он сообщил, что опять отправляется в новое путешествие.

– В городе пошли слухи, Данила Семенович, – обратился к нему Памвон, – и я вас спрошу: правда ли, что вы намерены продать свои хоромы?

– Хоромы! Где ни одной Венеры не поставить!.. – смеялся он.

Не вдаваясь в подробности, он заверил, что да, слухи распространяются не беспричинно, однако твердое решение им отложено до утра.

– Вот это новость! – всплеснув руками, воскликнула Евдокия.

– Вот почему нам так важно было вас видеть сегодня здесь, чтобы это услышать из первых уст! – сказала Марья Романовна, объясняясь тем самым перед мужем за приглашение купца в такой день в свой дом, хотя имела на него виды и по другой причине.

Хирита чуть вздрогнула. При этом Марья Романовна отметила, что купец, как бы, и не думает смотреть на нее. А та, несчастная, уже явно вбирала в себя каждое его слово, все более бледнея, как каплю за каплей принимая смертельного яда; казалось, она едва была в состоянии на что-либо реагировать, кроме как на его слова.

– Куда собираюсь? – говорил он весело, – возьму вот, да в Санкт-Петербург, поучиться хорошим манерам. Может, Юрий Памвоныч преподаст в дороге уроков?.. Когда он назад-то?

Священник с преподобной переглянулись и, как сговорившись, разом посмотрели на чету хозяев этого дома. От них очень зависело, долго ли тут оставаться их сыну. Те между тем тоже встретились взглядами. Марья Романовна не увидела пыла поддерживать тему. И все молча уставились в свои тарелки. Тут, наконец, все почувствовали потребность остаться вчетвером.

Стесняла их и сама дочь. Она это тоже почувствовала и про себя окончательно вывела: теперь вершить ее судьбу может лишь тот, кто стал лишним за этим столом, как и она.

Купец вежливо еще задержался. Прошло минут двадцать за всякими разговорами; наконец, тщательно обтираясь салфеткой, он все же незаметно вернулся к своему вопросу. Попадья тут угрюмо ответила:

– Как вам не стыдно, батенька, как вы могли такое придумать? Кровинушка только приехал, погостить еще должен у отца с матерью! Жданки совсем было съели, его дожидаючись, а вы уж назад его тянете? Поезжайте-ка, батенька, лучше один, куда вам угодно. Вот вам!

– Погоди, Евдокия! Если Данила Семенович и впрямь не шутит, так разве ж плохо, когда в такой дороге надежный спутник будет у нашего Юрия? Может, еще и сами задержитесь? – из вежливости сказал он, повернув от тарелки голову.

– Так-то оно, конечно, лучше, – сказала Евдокия и смущенно высморкалась в бумазейную салфетку. – Нет ли у вас, Данила Семенович, еще таких салфеток? – попросила она, рассматривая ее. – Раздать бы таких и товаркам.

– Непременно велю доставить вам таких, облагодетельствуете и сестер, – пообещал купец, наконец, вставая. Он поблагодарил гостеприимных хозяев, увидел, что генерал чувствует себя виноватым. Но более важные заботы перебивали его чувство раскаяния: купец, как и весь мир кругом, кроме пригрезившейся славы, казалось, отодвинулся от него на десятый план. Хозяева из вежливости бранили заспешившего гостя, что так скоро лишил общество приятного собеседника, но удерживать, разумеется, не стали. Тем более что Данила Семенович громогласно вдруг вспомнил о забытом безотлагательном деле.

– Ах, и хороша, должно быть, жизнь в новой столице! – с удовольствием объявил он будто сам себе напоследок, глянув, в конце концов, и на девушку. Хирита стала еще чуточку бледнее, и казалась нездоровой. – А что! Может, теперь в несколько дней и уеду. Я человек – ветер вольный!

– Это уж как есть, – ворчала вдогонку Евдокия. – Прощай, ветер. Только гляди, Данила, коли вернешься в свой новый дом, нас не забудь! Сказывали, прошлым разом восточные шелка у тебя торговали, так другим заездом вспомни о нас.

– Обещаю вспомнить и обещаю шелков! – торжественно заверил купец, покачнув непослушными космами, вьющимися, как корни, по самую шею. – А вам, Марья Романовна, чего доставить прикажете?

– А мне-то что, при заботливом муже? И не на чужих глазах мне бывать. Вы вон Хириточке платьев фасонных привезите. Да не позже бы свадьбы, – прибавила она с юмором, убежденная, что свадьбе рано или поздно быть, уж с купцом или без.

– Непременно, непременно… Но…– купец вдруг остановился и приложил палец к губам. – Погодите-ка! Если вы и впрямь о свадьбе печетесь, так у меня есть сундук прекрасных нарядов, который я вез одной из принцесс… Но ради вашей свадьбы, ради Хириты Александровны, поверьте, я мог бы передать этот сундук вам!

– Ах! – воскликнула, наблюдая за сценой из сказки «Тысяча и одна ночь», Евдокия и быстро, многозначительно послала мужу сигнал: порадеть и о воспитаннице «княгинюшке» Маланье.

Памвон тут же с заинтересованностью уставился на купца, но не решался открыть рот прежде ответа Марьи Романовны. Та же, ничуть не удивленная проделкам купца, за что и было невозможно не желать его общества, уже вся сияя, обратилась было к своему мужу. Губки ее бантиком уже приотворились, блеснули зубки, но тут генерал, видимо, окончательно раздумав выдавать замуж свою дочь, отрешенно и озабоченно, даже и с недовольством пробормотал:

– Не знаю, не знаю… Кстати ли?!..

– А впрочем, я вспомнил, – сказал купец, угадывая новое всеобщее замешательство, – что для Хириты Александровны наряды будут, пожалуй, великоваты, все пришлось бы ушивать… Впрочем, это не может служить препятствием для тех, кто хотел бы облачить молодую девушку в царские наряды, затратив время при наличии искусных портних-белошвеек!..

– Сказанное слово – не воробей. Беру ваш сундук! – тоном, будто сделала одолжение после того, что о сундуке купец едва не утаил, сказала Марья Романовна. -Мы сейчас же берем все, что ни предложите! – будто желая уколоть, добавила она. – Ведь по доброте Александра Михеича в городе созданы два приюта: для многодетных вдов, что не в состоянии прокормить потомство, и для детей заключенных в крепость воров и разбойников.

– Да, но не для них же столь драгоценные платья?! – воскликнула, не смея поверить своим ушам, Евдокия.

– Полноте, матушка. Неужто не видите, наша хозяюшка шутит.

В ответ на эти слова купец рассмеялся и, вытерев слезинку, усмиряя смех, согласился:

– Значит, Марья Романовна, мы с вами поладили. Пусть это станет вам моим скромным подарком в честь долгой со всеми вами новой разлуки, а там решите, как знаете. Для приютов же я пришлю отдельных подарков.

И, не принимая отговорок, в том числе и от генерала, решительно запротестовавшего, купец пошел к завершению аудиенции.

– Что ж, друзья мои, остается от всей души поблагодарить всех вас за радушное гостеприимство, – сказал он, отмечая, что сама не своя стала Евдокия, видимо, нуждаясь именно в «царских» нарядах, как королева мать, пекущаяся о достойном приданом для своей дочери-принцессы.

VII

«Итак, мои поиски, кажется, подходят к концу! – сказал себе Данила Семенович. – И я награжден дважды! Я искал потерянную дочь Осетрова и нашел ее в доме Уткиных. И чуть было не был жестоко обманут, если бы уехал, оставив без внимания судьбу другой пленницы случая! Дворянская и, быть может, императорская кровь в доме у его преподобия Памвона! В ком она – нетрудно догадаться. Она, несомненно, в той прекрасной девушке, кажется, Маланье, с которой сегодня гулял, не стесняясь близких отношений с ней, кажущейся простолюдинкой, поручик Юрий Памвоныч.

Но о ней забота все же потом. «Пока у меня есть ты, Хирита. И дорого нам заплатит тот, кто стал виновником поругания твоей фамилии, твоей крови! Императрице Лизавете Петровне однажды будет весьма интересно узнать, кто пригрелся у нее во дворце, как змея, которой не важен хозяин, но важен камень, под которым надежно таится. Но я не смею быть столь же коварным, как этот злой гений, граф Василь Широков, и теперь сама решай за себя, чтобы впоследствии не упрекнуть меня: за кем тебе следовать?! Да, ты орудие мести в моих руках, но теперь ты мне втрое дороже. Теперь я могу ощутить себя провидением, коли сделаю так, что твоя красота, твой ум, твои чувства, твоя судьба и вся твоя жизнь будет всецело принадлежать государственной цели!.. К тому же… Ты была мне почти как дочь, но теперь я вижу в тебе, быть может, и свою будущность. Вот если бы ты могла полюбить меня! Ведь мне уже тридцать девять!..