«Три кашалота». Ступени Пика светлячков. Детектив-фэнтези. Книга 23

Образ любимой, дочери оклеветанного и попавшего в немилость императору, а потому и погибшего у порога своего дома барона Осетрова, поселился в нем уже навсегда; он вставал на фоне всей этой окружающей жизни – людей, предметов, расстилающихся повсюду просторов, гор и долин, для счастливых людей являющихся благодатью и раем! Многие в отряде все еще были глубоко преданны своему сюзерену, Ивану Протасову, тоже барону, хотя и бывшему, и теперь будто скрывавшемуся в этой глуши подальше от зорких глаз властей Санкт-Петербурга, от императрицы Анны, ее фаворита Бирона и прочих, учиняющих казни будто ради забавы и уже лишивших прав и жизни сотни дворян…

Лука угрюмо уставился во внезапно возникшую перед взором картину казни и содрогнулся. Но не отпрянул, а впился в нее пуще прежнего, будто даже мечтая, чтобы взгляд прокурора коснулся его, признал в нем преступника и приказал отдать палачу. Но погоди! Не спеши со смертью! Она сама в твой урочный час настигнет тебя, и как же ты удивишься, что это будет не так, как ты представлял себе уже тысячу раз!..

Он не заметил, как рука его, скользнув в воздухе, коснулась лба, уткнулась в живот и осенила оба плеча. Он перекрестился с благодарностью к богу. Раз господь не оставил его, то поможет найти и любимую. У него теперь достаточно средств, чтобы начать ее поиски. Здесь, в этих горах, отрядом найдены ценные руды, а с владыками местных народов заключен договор…

И все-таки где же пройдет та черта, за которой придет награда покоя, когда однажды перед взором предстанет образ любимой и их общего дома? Когда увидит он окончание скитаниям и вечной тяжелой надежде, становящейся невыносимой от воспоминаний и от чувства вины. Да, ведь он, едва достигнув краешка своего счастья, коснувшись его рукой и прижавшись губами, так и не смог уберечь его, позволив кому-то безжалостно затоптать.

Где же ты, моя несчастная Наталка, в чьих руках проживаешь свою горестную жизнь? Если, конечно, еще жива!.. А что с твоей матерью? Что с младшей сестренкой Хиритушкой?.. Прости, что не сумел защитить, когда на наших с тобой глазах у порога дома умер твой батюшка!.. Некогда влиятельный сподвижник Петра, он был послан за графским титулом отслужить свой срок в этих самых рифейских краях, быв также посланником и в сибирские земли. Барон Гаврила Осетров, в чем же мы так провинились перед тобой, что остались несчастны?!.. Да, я знаю, ты бы не отдал за меня свою дочь, и я должен был бы еще доказать, что достоин своей принцессы, совершив чудесные странствия и много подвигов. Мне казалось даже, что ты мне их завещал, когда умер, а твоих жену и детей содержали в тюремных условиях. И я строил планы их похищения, когда согласно указу Синода их всех троих отправили в Астрахань, в ссылку, где также, идя по их следу, однажды поднял руку на грубых опричников и вскоре сам был сослан в Сибирь. И даже когда из застенков меня вызволил наш старый друг Иван Прович Протасов, я, отпрыск древнего боярского рода, как витязь, как рыцарь должен был вновь сесть на коня и пуститься за ним в поход…

Все это была горькая правда. Однако правдой было и то, что в Астрахани, где Лука вновь искал их утерянный след и не нашел, в руки его попало письмо от неведомого доброжелателя, немного утешившее его. Опальных жену и детей император, чтобы не оставить без присмотра, велел сослать в те края, где барон Осетров, тогда еще будучи любимым царем, обрел тайных сторонников, и на содержание сосланных выделил «ссыльные» средства. Однако следы их дальше вывели к Екатеринбургу и Алапаевску, где на счастье, – а теперь показалось вдруг, что, может, на несчастье, – он, Лука, вновь встретил Протасова. Бывший работник императорских лабораторий в Санкт-Петербурге, Иван уже был владельцем горных цехов. И в то время собирал свою экспедицию: искать счастья в стоящих на сто верст ближе к югу Уграйских горах.

И вот он здесь, в этой долине, уже – точно пленник! Да, достигший богатства и готовый пуститься в путь даже с малым отрядом; он отдаст людям все, что смог заработать своими потом и кровью, только бы где-нибудь однажды предстать перед нею, любимой, в образе рыцаря ее грез, спасшего и освободившего из плена ее мать, ее сестру и любовь…

Лука вновь тяжело вздохнул. Иван Прович внушает ему стать сильней, хитрей и влиятельней, убеждая, что могущество, способное повернуть судебное дело вспять, могут дать лишь сокровища.

Он только что показал ему крупный золотой самородок. Да, этот увесистый кусок минерала достаточно красноречив, чтобы верить: много подобных должно таиться в горах этой воистину райской долины. Здесь прежде всего были сысканы самоцветы, на которые в Алапаевске Ивану будто бы указал беглый каторжник, промышлявший в этих местах, пока не был схвачен местным ханом Абдулкаримом да не сдан, как вор, на завод в русскую каторгу. «Еще бы немного, – сказывал каторжник, – и я обрел бы великую силу, положив в чудесное золотое «гнездо» красный яхонт, чтобы набрать в него жизненной силы, способной сделать меня не только богатым, но и вновь молодым. Да лишь чуток не успел!.. – хвалился он. – Но «гнездо» еще там!.. Сокрыто в горах!.. Дорогу к нему ведут только пчелы!.. И однажды, как доберусь до него, я отомщу всем обидчикам!..»

Месть… Забыв о чудесном «гнезде», не раз думал о ней и он, Лука Саломатин, но о той мести, какая не снилась даже царям! Но каждый раз он все прощал, в том числе тем же царям. Потомок старинного рода, верой и правдой служившего еще древним князьям и княжнам, начиная с Олега и Ольги, он был потомком купцов и промышленников, пока его дед не разорился на изготовлении царских карет, однажды не получив от царя Алексея Михайловича оговоренной платы. Родители же его, не сумев встать на ноги, не оправились от невзгод и оставили его, Луку, сиротой…

Ни родителей, ни других обиженных предков уже не вернуть; и что, по-прежнему жить мечтой мстить императорам?! – спросил он себя. – Это безумство!.. Нет, не ради мести живет человек, а ради светлой мечты!..

Но какой мечтой живет его добрый гений, зовущийся другом, Иван, наследник купца Прова Протасова, изучивший металлургию и потому знавшийся с императором, заслуживший его похвалу и подарки. А потому ставший сейчас для всех обитателей крепости их влиятельным воеводой, именуемый уже и им, Лукой, только Иваном Провичем, признанный его господином. И он, Иван, возгордившись, уже тому не противится…

Иван, познакомившись с ним в пьяной лавке и пожалев горемычного, одинокого, голодного, но еще сохранявшего гордость, накормил его, приютил в своей купеческой лавке, а потом привел с собой и на работу в литейные мастерские, где волей начальника мастерских графа Иннокентия Томова стал Ивановым денщиком. Иван на деле стал ему точно брат, но своеволия в цехах не терпел ни от кого, не делал поблажек и брату… Но только доколе он, Лука, будет мыкаться, кормясь с его рук, давно став ему как преданный пес, готовый чутко ждать новой команды, или как лошадь, которую в любое время можно взнуздать?!.. Но, тпру, погоди! – уже в который раз за последнее время, будто и в самом деле взявшись за вожжи, он стреножил себя! – Тут ты, Лука, не справедлив! Ты гневишь бога, давшего тебе и волю, и дело, и дружбу. А дарующему тебе все это, сулящему богатство, дающему покормиться из своих ладоней ты позавидовал?! Но чему завидуешь больше: иной силе, иной свободе, иной власти?! Чужой доброте?! Счастью брата?!.. Притом что убежден: хоть сейчас же, в эту минуту, он, твой брат, друг и хозяин, если попросишь, отдаст тебе тот же найденный самородок, да вдобавок ларец с самоцветами на свадьбу с Наталкой и отпустит пытать судьбу в новых исканиях!..

Только чего же ждать его новых милостей?! Решайся, беги! Путь открыт! Вот он, по всем четырем сторонам!..

Но только вот, что ты есть сам собою, Лука, – остановил он себя в тысячный раз, – один, без него, своего преданного защитника, мудрого царя Соломона?!.. Не минует и суток, как сгинешь с отрядом. А если вступишь с ним в схватку, то не то что могилы, но и следов к ней уже будет не сыскать… Нет, ты прав, тысячный раз прав, Иван Прович: нужны терпение, осторожность и тонкий расчет. Не риск успех делу, а сам успех, без него все глупо и пусто. Наталке не нужен подвиг умершего. Нужно жить. И впрямь, лишь умом и расчетом можно доказать свою правоту и свое место под солнцем! Теперь у нас есть богатство, есть кому здраво им распорядиться. И кому за тебя порадеть, имея на то царскую волю. Сам император Петр вручил ему, Ивану Протасову, дворянскую шпагу, отдав вместе с дорогой перевязью, и Протасов не успел получить дворянскую грамоту лишь потому, что Петр внезапно простудился и умер, не пожалев своих сил, спасая корабль и матросов… И мы, его дети и внуки, до поры скрывающиеся от столичных интриг, еще восстанем из пепла! Мы накажем виновных! Вот как ты, Лука, должен мечтать!.. О-о, сколь все же может быть сладка эта доля – отмстить! И она тем сочнее и слаще, чем страшнее картины несчастий любимой… Но только ты заранее знаешь, что потом простишь каждому, даже и черту, когда бы он свершил колдовство явить любимую здесь, в этом дальнем урочище.

Опомнившись и страстно помолившись, хотя все его мысли были и исповедью перед господом, и его зарок, и прошение, Лука на время успокоился. Но господь сам решает, когда надоумить, – читал дальше, наблюдая за картиной, капитан Жеванцов, – и Лука вскоре опять почувствовал в себе то, чего прежде считал лишь приступом малодушия. Это была крепнущая ревность к успехам каждого, чья опека теперь ранила душу. И ему захотелось не того уважения, которое питали к нему товарищи оттого, что за ним стоял авторитет их командира, а уже того почета и преклонения, которого, как стало казаться ему, он был изначально достоин по крови. И любовь его к знатной Наталке, дочери барона Осетрова, прежде заставлявшая его робеть перед ее положением в обществе, теперь обретала иную силу: он уже не денщик при хозяине, а и оставшись слугой, превосходил его по своим правам в высшем обществе, выше баронства…

С этими мыслями он отвернулся от созерцания дальних пейзажей и засмотрелся на вершину скалы, стоящую на краю обнесенной стенами крепости, к которой с ближайших к скале построек вела на вершину длинная крепкая лестница.

Подобные мысли, включая мысли о бегстве, ближе к полуночи заставили его вскарабкаться на сторожевую вершину и будто услышать далекий зов громкой мольбы о спасении! Потом на вопрос о том, почему в этом зове после долгой разлуки с Наталкой он тут же услыхал ее голос, он ответить не мог…

IV

До этого счастливого часа, в мыслях о скором новом походе, о мщении, о необходимости быть сильней и решительней, чем он был до сих пор, Лука, как сомнамбула, без всякого страха и без страховки поднялся наверх и уселся на обширной скальной гладкой площадке. Ветра, идущие сверху, сдули с нее все до последней песчинки, и лишь мокрые пожелтелые листья, занесенные ветром, кое-где были пришлепнуты к камню; а кленовая ветка, сорвавшись с соседнего дерева и влипшая красными листьями в окно смотровой башни, показалась кучкой кровавых следов трехпалого зверя. Башня с окнами по четырем сторонам служила как сторожевой, так в первое время и маяком для заблудших товарищей, бродящих по холмистым отрогам и впадинам заросших лесом расщелин. Она не раз выручала и чужих искателей счастья, заблудившихся охотников за пушниной, которые, оказываясь в бедственном положении, затем находили в этом остроге приют.

Теперь Лука сам был готов стать странником, веруя, что всюду есть люди, готовые оказать ему, пусть даже заблудшему, посильную помощь. Он смотрел вниз, на лагерь своих товарищей и понимал, как нелегка была доля любого из них, со своими печалями и мечтой, своими счетами мести доставившим им свои испытания и несчастья. И потому все они, храпящие и стонущие в своих снах, время от времени грезили о том, о чем грезил и он сам, – как совершается правосудие, а порукой тому – серебро, золото, самоцветы…

Скала слегка дрогнула. Лука прислушался, и ему почудился еле уловимый гул, будто открыли ловушки камер, заполненных насекомыми, пауками и червячками, скрежещущими мириадами лапок по каменным стенкам. Но также неожиданно это все прекратилось. В то же мгновение Луке показалось, что вся скала, вся гора, вся долина, а может быть, и весь земной шар, чуть повернулись, указали на то, что было совсем рядом, да так, что протяни он руку и – прикоснется к забытому чудесному миру, где испытает знакомое счастье…

Когда он проснулся, то напрочь забыл о сне. Но с тех пор пленительное чувство близких перемен не покидало его. Отныне его все время манило подняться к сторожевой башне…

– Так, так, так! – вслух сказал себе капитан Жеванцов, читавший эту историю, переложенную программой «Кит-акробат» на свой язык из текста рукописи о первом золотодобытчике России Иване Протасове, и почесал переносицу. Эту историю он уже читал в несколько ином изложении, но, понимая, что изменение для своих целей сделал цифровой мозг «Сапфира», принял эту деловую игру. – Сюда бы еще прибавить сюжет вещего сна, – сказал он, начав диалог с «Сапфиром», и высказал пожелание, а вдобавок – пропуск в потаенную гору сорока разбойников, куда благодаря волшебным словам о конопляных зернышках удалось проникнуть, оказавшись там по колено в золоте и самоцветах, Али-Бабе; тогда эту гору в Уграе, на которой когда-то стоял острог, можно было бы засчитать горой из сказки «Тысяча и одна ночь»!

Словно отвечая мыслям капитана, далее неизвестный автор рукописи указал на то, что горы вблизи острога Ивана Протасова на самом деле изобиловали драгоценными ископаемыми, и об этом всегда помнили хозяева данных земель; это были влиятельные семьи древних барджидских народов: Абдулкарима, Изельбека, Кайзахбая и прочих, с их историей от знатных родов Чингисхана и его багатуров…

– Погоди! – сказал Жеванцов. – Тут явно какой-то повтор!.. «С тех пор, как у подножия облюбованной для острога горы началась выработка обнаруженной слюдяной залежи, – излагал версию событий «Сапфир», – часто бывал слышен топот лошадей посланников ханов, внимательно со стороны наблюдавших, чем занимаются русские, – читал он. – Иван Прович удивлялся: чем был вызван столь пристальный интерес местного хана Абдулкарима чуть ли не к каждому его шагу, к работе горщиков, в то время как при первом их знакомстве, дав право копать в этих горах, он не потребовал лично для себя ничего. Будто довольствовался тем, что, приняв российское подданство, не шел вразрез указам Петра чинить препятствий искателям-рудознатцам. Создалось впечатление, что хан имел карту обустройства всей горы и, получая новые данные от своих разведчиков, сверялся по ней; либо же следил, не перейдена ли гостями где-то черта недозволенного, быть может, вторжение в область священного…»

– Да, да, все это мне уже было известно, за что тебе, мой любезный «Сапфир», я очень признателен, – сказал Жеванцов. – Впрочем… Как буду признателен, если ты повторяешь мне это затем, что помогаешь распутать паутину следствия!..

Далее он прочитал о том, как один из владык долины Кайзахбай, пригласивший Протасова в гости, похвалился чудесным медом и рассказал о чудесных пчелах, его добывающих.

«…В ограниченном поле я добавляю одну пчелу на пять тысяч заразных насекомых всех видов, и она расчищает это пространство, – говорил он.

– Чудесное наблюдение!

– В самом деле… Но это – полдела! Собрав зараженных и обеззараженных в бак, я сильно его нагреваю и охлаждаю… Я изучаю свой яд… Я беру ячменное зернышко и кладу его в мед, вынимаю через семь тысяч лет, сажаю его, и… о, да!.. Оно прорастает!

– Видно, кто-то сильно помолился об его участи! – заметил Иван.

– Что?! А-а! Ты хочешь напомнить, что нет чудес без любви к ближнему, кем бы он ни был?.. Ну, так послушай! – продолжал Кайзахбай, пассируя руками, словно кудесник. – Я вижу, как кладут в ванну с медом израненное тело Александра Македонского и везут из Индии назад в Грецию. Вся вселенная уже трепещет перед ним, но тут на него находит покаяние. Он желает быть сравнимым не с Осирисом, повергавшим всех в ужас, а одним из плачущих богов, источивших свои целебные слезы – мед, прополис, канифоль и ладан…

– И это тоже все правда?

– О, ты, конечно же, не уличаешь меня во лжи, я понимаю! Но предупрежу и твое сомнение! У меня сохранился мед из той самой ванны, и в нем нет и следа от излеченных им страшных ран. Хочешь, я тебе его покажу?.. Напротив, вобрав в себя покаяние Македонского, этот мед стал лучшим средством продления жизни, ибо жизнь – это и есть покаяние! Не кающийся умирает! И чем сильнее оно – тем дольше ему данная жизнь! Быть может, и – вечная!

– Вы говорите о собственном покаянии, которое, быть может, по примеру Исы, берете на себя за всех ваших воинов? И еще… Вы, конечно, толкуете о загробной жизни?

– Э-эх ты! Неужели было так трудно вникнуть в предмет, что если заменишь кровь медовым экстрактом из светящегося нектара с примесью черной сажи золотых гнезд, – тут бай быстро приложил палец к губам, заставляя себя не сболтнуть лишнего, – то обеспечишь себе не только долгую жизнь, но жизнь в вечной молодости, а любой женщине, если пожелаешь, вернешь изначальную чистоту…

Сразу все точно объяснить себе произносимое Кайзахбаем было непросто, но Иван Прович, казалось ему, кое-что понимал. И если бы мог не только принять со слов все, о чем узнавал, но и испытать это на себе и других, он стал бы, несомненно, одним из хранителей тайны и носителем силы, за что и могущественные земные владыки отдали бы многое…»

Капитан Жеванцов, хотя тоже не все понимал, отдавал себе отчет в том, что зафиксированный памятью железного мозга данный реконструированный фрагмент беседы Протасова с баем «Сапфир» мог бы как воспроизвести в точности бесчисленное количество раз, так и изменить, чтобы направить на верный след. Поэтому он попытался вникнуть в суть беседы поглубже.

– Представь себе, – говорил бай Ивану, – что пчелы – маленькие крылатые карбункулы, предназначенные для выработки чудесной сыворотки, а не только для доставки к нашему столу сладостей и к столу сыхырсы смертельного или целебного яда. – Назвав «сыхырсы», бай имел в виду образ шамана. – Один из таких сыхырсы, о котором я веду речь, – продолжал он, – долгое время возвращал в мой гарем девственниц, что уже не единожды в моем брачном ложе теряли свою невинность. Он знал пропорции меда, в который вносил порционно и особые виды порошков самоцветных камней, смешанных с черной сажей золотых гнезд. Но другой человек, один из бывших сыхырсы, ставший евнухом, в своем усердии угодить мне, каждую из жен и наложниц сделал вовсе особой, со своим непохожим свойством любить, вдевая украшения в особые точки ушей и других частей тела. Это довело меня до того, что однажды я перестал в каждой видеть женщину, поскольку любить всей душой и всем сердцем мы способны лишь ту, что одна из всех женщин на свете! Иначе женщина превращается в то, что использует для испражнения семени лишенный женского пола плененный воин врага, которому для этой цели заводят в клетку домашнее животное…

– Да, я слышал о таком истязании унижением! Для этого даже женят закованных в цепи несчастных, облачая животных в свадебные наряды.

– Более того, потом заставляют вместе жить в одной клетке и есть из одной плошки! Причем истязая и убивая за нарушение супружеских уз!..

– Жестокие нравы!

– Это еще что! В племени Папуа-Новой Гвинеи, далеко под Австралией, жертву отдают на растерзание гигантскому насекомому, что впивает свой хобот в рот доставленному на растерзание пленнику, заранее разрезая ему рот. И в назидание другим женщинам им с детства расширяют губы, чтобы они приложили все силы во избежание участи быть отданной в жены этому чудовищу. При этом обряде женщинам делают до несколько десятков проколов, чтобы навесить всякие украшения. Место обиталища насекомого воспринимается ныне как захоронение огромного количества золота и изделий из драгоценных камней, которые не были переварены ядовитыми соками монстра.

– Не удивлюсь, если в таком безумном народе находятся такие, кто добровольно готов принять такую смерть.

Кайзахбай рассмеялся.

– Ты прав! Всегда найдутся победители, усматривающие в традиции таких ритуалов нечто большее, чем месть врагу; потом они не желают иной реальности жизни, как только пожертвовать собою лично во имя «безумной» идеи! И у нас в роду это ведется со времен Чингисхана, а он считал наслаждением наблюдать за страданием врага!..

– Но ведь сам не отдал себя на съедение!

– А разве ту жизнь, которую он вел ради идеи, не акт жертвы ради своей крови в потомствах?!

– И какой же идеи?

– Что превращение угнетенного рода в великий монгольский народ есть самая жестокая месть всему человечеству! Я тоже вижу в этой идее высшую справедливость!.. И потому в моем народе жестоко карается все, что вредит умножению рода и вредит детородным членам!.. Благо, у нас есть и другое верное средство исцелять эти недуги.

– Понимаю, речь идет все о тех же пчелах, собирающих пыльцу, помимо сбора меда на цветочных плантациях, так же в неких чудесных «золотых гнездах»!.. – закинул было удочку Иван Прович, но Кайзахбай нахмурился, поднял руки, хлопнул в ладоши, и гостя предупредительно вежливо выпроводили из байского шатра».

V

Жеванцов, ознакомившись с этим фрагментом текста летописи о Протасове, поймал себя на мысли, что, подавая ему эти фрагменты, железный мозг компьютерной системы переводит в цифру не только то, что подает во все службы ведомства «Кашалотов», но и всю картину их восприятия офицерами, а вместе с тем и саму картину их жизни в каждой отдельной структуре. Словно бы шла запись отдельной книги, летописи «Кашалотов», которую без труда «Кит-Акробат» переложил бы в стандартные главы книги.

Итак, – возвращаясь к работе, сказал себе капитан, – как ни суди, а теперь мне более ясен мотив пасечника c горы Уграя Алексея Войцеховского взять себе воровское погоняло Алекса Македонского: великий воин для своего исцеления и обретения силы и славы использовал таинства меда. Это во-первых. А во-вторых, принимая во внимание договоренность Алекса на поставки меда охранному составу двух тюрем Уграя, становилась и более понятной цель расширения его пчелиного хозяйства, если не сказать, что она стала ясна совершенно!.. Коррупционная служба надзора за заключенными вместе с охраной тюрьмы, – сказал себе Жеванцов, – доставляет мед в женское отделение, раз в месяц оттуда в мужскую зону отправляется партия женщин с регенерированным лоном, и на счета злодеев от заключенных поступают крупные суммы денег за эти услуги…

Добытую данным умозаключением информацию Жеванцов отправил по адресам во все отделы и в следственно-оперативную службу полковника Халтурина «Сократ».

Заместитель Халтурина майор Сбарский, получив сообщение из «Осы», мысленно поблагодарил капитана и в ту же минуту получил сигнал срочно явиться к полковнику.

– Вы ознакомились с сообщением Жеванцова, – спросил он представшего в кабинете и принявшего крупной фигурой позу беспрекословного послушания Сбарского, – где он указывает, что в беседе с Протасовым Кайзахбай подсказывает нам мысль, что в один ряд с ведунами и шаманами мы можем поставить и тех, кто обеспечивает индустрию этого несносного, на мой взгляд, но вошедшего в моду поголовного пирсинга – цепляние и втыкание разных украшений куда ни попадя, в тела несчастных женщин.

– Так точно! Но и мужчин тоже!

– Что?!.. О чем это ты?.. А-а, и ты норовишь туда же?.. – на «ты», что означало по-дружески и отечески, проворчал полковник. – В модном русле порчи добрых традиционных нравов?!..

– Никак нет. По этому поводу, Михаил Александрович, имею свои соображения!

– О них не желаю и слушать… То есть поговорим об этом отдельно… – Халтурину нужно было сохранять лицо строгого начальника. – Так вот, «Сапфир» по моей просьбе предоставил мне лично данные по старому делу, на которое следовало бы взглянуть новыми глазами… Какому делу? Сейчас вспомните!.. В растворах предпринимателя-пасечника Алекса Македонского принимали ванны клиенты и готовились «мумии» для заморозки в специальных саркофагах, так?

– Так точно, вероятно!..

– Невероятно. Я опираюсь на данные «Сапфира»!.. В этом растворе имелись компоненты дегтя, прополиса и редкого меда из долины Уграя с примесью так называемой у старых геологов «охристой сажи», являющейся признаком наличия в ней золотого гнезда самородного золота. Принявшие такие ванны, будучи погруженными в мед, наполнивший саркофаги, три фигурантки оказались девственницами, хотя у двоих уже имелись дети!