«Три кашалота». Пришла угроза любви. Детектив-фэнтези. Книга 53

– Так точно, – ответил за всех Агрофенков. – Вы можете смело констатировать, что богатство Профозовых, если оно в любом виде проявится с их стороны, происхождением из Среднего Урала, Екатеринбургских краев!

– Если вы думаете, что мне надо больше всех, – немного недовольно тут же отреагировал на намек, что присваивает славу себе, Халтурин, – то вы ошибаетесь, товарищ капитан! И всех попрошу это уяснить! А перед генералом Бреевым все же отчитываться мне, а не вам! Что там у нас еще? Кто следующий?..

VIII

«…Евсей ошибся в своей оценке породы лошади приблизившегося уже иноходью прямо из степной кущи наездника. Калмыцкий сосед подъехал на монголке – небольшой лошади, сибирской породы, довольно светлой, имеющей густой черный навес – хвост и гриву, которые болтались от собственной тяжести и делились на перламутровые пряди под порывами ветра. В руке современный «степняк» держал нагайку – твердую короткую плеть для наказания коня, что могло быть и знаком есаульца и пристава на казачьем калмыцком кругу, знаком власти полноправного строевого казака. Следовательно, это был, действительно, сосед – калмыцкий казак «базовец».

Взглянув на нагайку, перед тем как поприветствовать нежданного гостя, Евсей успел про себя с завистью тихонько вздохнуть: такую должен был бы подарить ему, как зятю, и отец его будущей жены-казачки, если бы теперь на свете сыскалась та, которая была бы способна заменить ему Марину. Подобный атрибут – плетка, переданная тестем на свадьбе, затем должна висеть в курене на левом косяке двери, ведущей в спальню, как знак того, что казачка должна почитать и подчиняться казаку. Нет, Марина долго не выдержала бы вида такого намека на постоянное давление над собою мужчины – слишком горда… Евсей вздохнул еще раз, на что ушел еще один миг. Но нагайка была и знаком полного уважения и покорности мужчины перед мужчиной – она могла быть брошена казаком к ногам уважаемого старика или гостя, и тот должен был ее поднять и вернуть. Но, если бы старик переступил через нагайку, это означало бы, что провинившийся не прощен… В очередной миг он невольно представил себе академика Шалфея, которому бы он бросил под ноги плеть, но тот вдруг принял это как оскорбление… Многое, очень многое несло в себе понятие «истинное исконное казачество», и не каждый академик, даже мечтающий о возрождении цивилизации каких-либо казаков, был способен это осознать до конца.

Сосед был явно не байгуш и не бурлак, а, по всей видимости, обеспеченный и семейный человек; ниже деревянного арчака широкого седла на крутых боках его лошади свисали части чепрака – чехла из дорогой материи с вышивкой и даже бляшками, может, и перекочевавшие сюда из пояса женщины, где были заменены на серебряные и даже золоченые украшения с дорогими каменьями; это допускалось в виду того, что и этот пояс, кожаный или матерчатый расписной, носил то же имя – «чепрак», а лишние украшения некуда было девать. Вдруг внимание Евсея остановилось на ряде украшавших этот навес золотых елизаветинских пятирублевиков. Что-то внутри Евсея замерло, а затем заставило учащенно биться сердце. Наездник нарочно не начищал монеты, они были давно замызганы и запылены, и все могли принимать их за старые бронзовые деньги, но они были важны ему, то ли как напоминание, то ли для осознания собственной значимости перед другими.

Наверное, еще вчера, встретив этого соседа, Евсей не морочил бы себе голову всякими мелочами, которыми полна особая казачья жизнь. Но сейчас все для него приобретало особый, более тонкий, чем прежде, смысл. В очередной наступивший миг он уже очерчивал контуры новых планов на сотрудничество с соседствующим калмыцким казачеством, с их юртом, где они могли бы устраивать совместные парады, с их усадьбами, где они могли бы скооперировать силы для решения обоюдовыгодных хозяйственных дел. Первое – совместные праздники – позволяла богатая история хранения традиций Дона сведенцев – особой строевой команды, которую создал еще царь Петр из служилых городовых казаков Заверхнедонья, Орла, Курска, Обояни и Чугуева; а к тем, сформированным из них трем казачьим ротам тогда же добавил еще две роты крещеных татар и калмыков. Второе – взаимовыгодное хозяйствование – базировалось на уже имевшихся результатах успешного развития полевого и животноводческого комплексов. Сюда бы добавилось содержание частных мини-конезаводов, вплоть до выведения тягловых лошадей для гужевых кооперативов, а если надо – то и быстрых, как ветер, скакунов для скачек на ипподромах. Для конного транспорта не нужно было постоянно думать о бензине, других нефтепродуктах. Кое-что могла бы перевозить газогенераторная автотехника, работающая на сжигании обыкновенных чурок. Такого топлива в лесостепной зоне для местных нужд вполне хватало, причем, казалось, вокруг, куда ни кинь взор. У казаков когда-то была отличная дисциплина. И любое казачье войско вызывало и восторг, и невольную зависть. Правда, у калмыков, где были развиты родоплеменные отношения, осуществить решение такого проекта было бы легче…

IX

Всадник на толстой низкорослой лошадке приблизился почти вплотную. Но время, бегущее вместе со всем, что окружало Евсея, вставшего у полузабытых человечеством жальников с крестами со звездами и без таковых, превратилось для него в безразмерную, тонкую, полупрозрачную, намагниченную ткань. Налипая на него со всех сторон, она рвалась, расползалась по чудной замысловатой кривизне невидимых швов, становилась похожей на обрывки лопнувших разноцветных шариков, которые он мог бы стряхнуть с себя; но они куда-то исчезали сами. Он успел еще припомнить, как вчера, когда принял решение взяться за казачество, и перед тем, как сегодня окончательно убедил себя в этом, состоялся разговор в райцентре Черепковском, где ставился в пример как раз этот самый калмыцкий юрт. Тогда он, Евсей, озвучил мысль о намерении организовать кооператив «Кровь казака» по строительству в куренях и при отдельных хуторах без хозяйств новых недорогих конюшен по воспитанию лошадей из фонда совхозного питомника. Все было просто: он строит зимний баз, отдает в кредит жеребенка на три-четыре года, и если хозяева станут казаками-лошадниками, то оставляют питомца у себя, а нет – возвращают хозяину уже взрослым. Разные тонкости таких взаимоотношений Евсеем также предусматривались. Главное, молодежь будет жить рядом с лошадьми, привыкать к ним, и однажды новый казачий круг – пусть пока в виде кооператива или даже отдельной общественной организации – вырастет настолько, что объединится в полки с черепковским казачеством. Присутствовавший на совещании профсоюзный голова Профозов, скользкий тип, возникнув на трибуне высокой статной фигурой, сверкая выкатившимися из-под бровей бельтюками, тут же внес предложение именовать такой юрт «Черепковский казак Перестройки», что станет реестровым казачьего «Войска Донского». Кто-то предложил сократить название до «Черкапера», что вызвало дружный смех. А проходившая рядом девушка, кажется, секретарь, добавила: «Назовите просто – «Черепаха». Он, Евсей, мог принять это за насмешку, но не обиделся: может, она не имела в виду походку известного в районе председателя, как и его прозвище «Авсей-Черепаха». Но он видел, как недобро взглянул на него Профозов, что пришел с докладом по вопросу контроля над раскиданными по всему Верходонью различными лабораториями и складами, которые сейчас, когда пошла драка в Кремле, а в Верховный Совет избран смутьян Ельцин, надо было перевести в частные руки предпринимателей района. Профозов сам баллотировался в местный совет, и всем было ясно, что инициатива будет реализована к его вящей пользе – пока еще профсоюзного «босса». «Этот пойдет далеко! – подумал тогда Евсей, – но и нас голыми руками не возьмешь!» – делал он вывод.