«Три кашалота». Беспредел версий. Детектив-фэнтези. Книга 29

И все же даже с поправками нет прямого созвучия его мыслям и пожеланиям, нет. Нет там такого, чтобы кто из заслуженных да в суете государственных дел забытых мог сам на себя указать и чина достойного себе попросить. И в какой мере достоин прощения канцелярист, допустивший упущение по недоглядству? Кто должен будет эту преступную случайность и обидное невниманье командиров исправлять?

Оно, конечно, случаются в жизни расторопные молодцы, с коими и властью поделиться не жалко. Вот как, к примеру, сыночек старшего иерея городского храма, поручик Юрий Памвоныч Икончев. Доверили бы нерадивому молодцу такое – скакать со спешным сообщением в Сибирскую крепость, что объявила государыня престолонаследника – своего внучатого племянника – и назначила срок праздничного богослужения в церквах? Вот уж порадовал сын отца батюшку. Да и его, генерала Уткина, ибо Юрий не чужой ему человек, скоро станет законным зятем…

…Но много, много выскочек. Елизавета Петровна к присяге подводит, чтоб наследнику верно служили. А дождешься ли удобного случая ему послужить, когда дом твой в Сибири? Эх, окрутят его молодые, новые князья да графы, что чины и награды будут иметь к именинам. Эх, да вот лишь не он, генерал Уткин, не его Марья Романовна и не его Хиритушка Александровна…

Он опять вздохнул. По поводу коронации Елизаветы Петровны, как выясняется, еще весной был объявлен длинный лист пожалований. Да… многие получили ордена. Юрий Памвоныч сообщил о том в красках, и от досады жить расхотелось. Андреевский орден надели… вот они, – генерал взял со стола список, ударил по нему тыльной стороной крупной руки, – и генерал-фельдмаршал князь Василий Долгорукий, и генерал Василий Салтыков, и гофмаршал Михаил Бестужев-Рюмин, и генерал-прокурор князь Никита Трубецкой, и сенатор Александр Нарышкин… И так далее, и так далее, никто без лент и каких иных наград не остался! – С легкой дрожью в руке бросил генерал листок опять на стол. Например, те же действительные камергеры и лейб-компании лейтенанты и прочая и прочая приближенная ко двору как достойная камарилья, так и недостойная даже мизинца, по сути, навсегда заключенного дитя-императора, сволочь. Охо-хо-о! И все они празднуют в столицах!

Они там празднуют, а он тут работает. Честно. Как всегда и всюду честно работал. И он еще поработает! Ибо дела тут запущены и тутошняя исполнительная власть – его полиция – имеет весьма слабое и нерадетельное старание. И что по должности своей решать обязана, все от нерадетельного отношения к обязательствам ей самой преступно допущено.

Ладно еще, фискалы работают, как крысы. Исправно и без отдыха. Он многое тут за короткое время успел, только многое словно в грязи. Караулы содержатся весьма неопрятно, и во многих местах случаются, как и всюду, где халатный присмотр, где драки и воровство. В жилье стреляют из ружей… Должной чистоты в городе тоже не добиться. Мало в людях опрятности… Мостовые починиваются очень медленно. Хорошо еще зима, снег все скрыл, и город в торжественный день встретит новый праздник без вида всякой грязи и вони.

Он вздохнул в очередной раз. Да, сегодня праздник. Народ пойдет к церкви с молитвой и просьбами. И ему, городскому голове, покоя не будет весь день. Не будет, видать, его и на завтра. Хорошо еще, Петр, государь, именным указом и от имени Синода объявил всем архиереям и прочим духовным властям, чтобы в церквах во время божественного чтения никого ни с какими челобитьями, даже приказных людей, ни с какими докладами до себя не допускали… И чтобы сами никого для таких дел не призывали, но упражнялись бы в богомыслии и молитвах. И тем подавали приходящим к молитве образ благоговейного служения церкви и государям.

Он вздохнул и этого вздоха уже не заметил. В тюремный острог надобно ехать с проверкой: как донесут монаршую волю до заключенных. Там еще немало расколу. И кто из раскола будет, то признав, что будет им в будущем царь рода мужического, так, может, к церкви опять и воротится… Проверить острог, выместь его! Много там содержится лишних. И каким случаем не укормишь, так, гляди, все и подохнут, как тараканы…

Нет там достойного, о ком бы и пожалеть… Разве что об этих, снежных – не снежных человеках, которых по тайной инструкции надлежит содержать, как и людей. Тьфу!..

IV

Поймать бы какого настоящего государственного преступника! Да не какого-нибудь Разина или Попова из мужиков, и тем более нечеловеческого обличия, а настоящего заговорщика-дворянина!..

Размечтавшись, Александр Михеич тяжело сел, в чем был, портах и нижней рубахе, в кресло и, погрузившись на минутку в раздумье, в конце концов, решил, что есть у него три главных государственных заботы.

Первая – поймать государственного преступника и вторая – заслужить орден.

Третья – выгодно выдать дочь Хириту замуж. За Юрия Памвоныча… Он хлопец, видно, шустрый, уже сейчас есть причина его своею властью, прямо тут, в Сибирской крепости, произвести в полковники. Хирита Александровна станет полковницей…

Наконец, прозрев от грез, в коих виделся ему на мундире славный орден и счастливая замужем дочь, Александр Михеич ощутил, что готов к началу новых забот и присутствию на торжественном богослужении в Петропавловском соборе, чтобы во всеоружии присягнуть наследнику Петру III.

Правда, что-то еще такое фантастическое было в тех грезах. В свет явился, будто бы, дьявол и, вырвав скипетр из рук прежнего наследника, погрозил им Александру Михеичу.

Что бы это могло значить?.. Что бы ни значило, а он внезапно ощутил: все обещало городу новые великие перемены.

Богослужение в честь присяги будущему императору, а пока наследнику Петру III, было первым грандиозным событием со дня постройки и для самой новой каменной церкви батюшки Памвона. И сегодня они постараются отогнать подальше всех бесов, оставив на долю городскому голове одни яркие виктории.

Внушив себе эту счастливую мысль, генерал наконец ощутил в себе и легкую эйфорию, будто вернули ему тридцать лет. Он встал рано, слишком рано, и он еще полон сил. Как была, слава творцу, еще молода и сильна и его надежная подпора, жена-генеральша. Как бы рано или поздно он ни поднимался с постели, вторая ее половина всегда уже пустовала.

И сейчас он знал, что Марья Романовна в честь праздника находится на кухне и всем распоряжается сама.

Он, уже поживший на свете человек, чья жизнь прошла в рвении на службе, не позволивший в прошлом возрасте утешенья семьей и детьми, наконец-то под старость был одарен судьбой – молодой и красивой женщиной. Она никогда не была замужем и пошла за него, когда он стал генералом, правда, вместе с его приемной дочерью малых лет, Хиритой. Странную и запутанную историю, связанную с бывшей жизнью матери Хириты, он, генерал, тогда еще… сорока с небольшим лет отроду, старался не вспоминать…»

Лейтенант Сорочкина, знакомясь со страничками судьбы генерал-воеводы Уткина, невольно вспомнила своего отца, нет не военного, но так же, как и он, мотавшегося по уральским и сибирским далям и дослужившегося до начальника буровой вышки. Ему было отпущено слишком мало времени на то, чтобы он успел одарить ее своей отцовской любовью, а теперь ей казалось, что этого ей было и не нужно.

Прозвучал приятный мелодичный сигнал, и Сорочкина приняла сводку, которая приходила всем, занятым розыскной работой, и каждый был волен реагировать на нее либо нет. Речь шла о каком-то бурильщике нефти, влюбившемся в жену какого-то шамана, который и увез ее из Алтая сначала на Урал, а затем в Санкт-Петербург, где она белыми ночами с настойчивостью одержимой стала посещать древние погосты, заброшенные капища, тюремные камеры, пытаясь проникнуть также в камеру Шлиссельбургской крепости, где был убит несостоявшийся император Иван VI, и в камеру Петропавловской крепости, где был убит несостоявшийся наследник престола царевич Алексей; а вскоре выяснилось, что предком жены шамана являлся снежный человек.

– «Сапфир»! – попросила Сорочкина. – Не отвлекай меня всякой чепухой!..

«…Марья Романовна тоже когда-то имела романтическую историю, о чем ее супруг предпочел сразу же забыть, за что она полюбила его искренне, всем сердцем и навсегда. Похороны обеих романтических тайн, и бывшей жены и нынешней, скрепили их счастливый союз: и ни он, ни она никогда не пожалели о сделанном выборе.

Мария Романовна искренне считала, что не ошиблась, дав согласие выйти замуж за Уткина. Приехав за стареющим военным служить в какой-то северомысский край, затем в Астрахань, где ее муж уже служил помощником воеводы, она поначалу ужасалась и той, и другой, казалось, забытой богом дыре, коих в России было немало. Но вскоре они оба были вознаграждены тем, что муж получил назначение воеводой в Сибирскую крепость. Город, хотя и совсем молодой, оказался достаточно торговым и оживленным, награждавшим время от времени интересными встречами с образованными служилыми государевыми людьми их с мужем круга. Это всегда было важным для каждой женщины, избравшей мужа военного. Служба в таком городе, тем более в чине воеводы, открывала путь и в Санкт-Петербург.

Но, как и каждая супруга военного, часто вынужденная целыми днями оставаться дома одна, с годами Марья Романовна стала простовата. Иногда она хозяйничала по дому, но лишь до первого признака скуки, кончавшейся унынием и раздражительностью. Впрочем, генеральше были далеко не безразличны дела супруга, и она имела даже свой стратегический, далеко идущий план.

Сибирская крепость стояла на оживленном пути из Европы в Азию, правда, гораздо дальше недавно выстроенной Чебаркульской крепости на юге Урала, куда было предложено вначале поехать на службу генералу Уткину и чего он сумел избежать. Он заявил, что хотел бы послужить Камчаткой экспедиции Беринга. На самом деле, ни одна важная экспедиция в Сибирь, на Камчатку, а также в монгольско-китайские пределы не миновала Сибирской крепости. С тех же краев был налажен торговый путь в Москву и Санкт-Петербург. И если Тобольск, стоящий дальше к востоку, и уже совершенно восточный Иркутск являлись столицами Сибири, то город Сибирская крепость, стоящий хотя уже и за Уралом, но и не в глуби Сибири, по разумению Марьи Романовны, мог бы быть объявлен столичным городом – столицей Присибирья. Надо было только дождаться случая попросить об этом императрицу…

Почему бы новой императрице, – думала Марья Романовна, – не дать их городу этого статуса? Генерал Уткин стал бы губернатором новой губернии, а я – губернаторшей. И она не видела очень уж серьезных причин, почему это не могло бы случиться на самом деле.

Недаром не какому-то выскочке, а проверенному в делах и серьезному в намерениях генералу Уткину доверили этот стратегически важный город. Доверили и не ошибутся! Всего лишь три года они в крепости, а благодаря стараниям генерала уже достроили каменную церковь, позолотили купола. И вовремя! Бог, несомненно, сам судит, что есть вовремя. Но и старания радетелей за интересы державы тоже влияют на государственные политесы…

Императрица велела оповестить всему свету о новом престолонаследнике. Что ж, они получили известие. И они добросовестно доведут его до всех горожан и проведут в соборе достойную событию службу. Впрочем, это забота почтенного протоиерея Памвона и его преподобной супруги Евдокии.

И не знак ли грядущих счастливых перемен, что с известием о престолонаследии прибыл из Санкт-Петербурга их красавчик-сын Юрий Памвоныч, достойная партия Хирите.

Сегодня же вечером и не позже, чем завтра, все они должны обязательно встретиться за одним столом и решительно обо всем договориться! Случай представился как нельзя более удачный. Иначе пришлось бы слать к Юрию Памвонычу за тысячи верст. Уже два года, как дети начали отсчет своей амурной переписке.

Новая императрица Елизавета Петровна, может быть, еще оценит старание юноши и, может статься, увидит его молодую жену. Она, конечно, обратит на обоих внимание и милостиво спросит: «Кто же родители этой прелестницы?» И Хирита укажет на генерала и на нее, свою мачеху, и скажет, как они были к ней добры. И когда-нибудь императрица пригласит Уткиных к себе во дворец, и там она, генеральша, и выложит свой прожект о переустройстве Присибирья. Императрица, конечно, удивится, велит рассмотреть прожект, да и предложит ей: «А иди-ка, голубушка, служить ко мне во дворец статс-секретаршею?»

Но и это еще не все! Это может послужить причиной и для другой, кажущейся теперь несбыточной мечты – еще хоть глазком взглянуть на своего лейтенанта. Того, который оставался жить глубоко в ее сердце. И если он нуждается в покровительстве, она станет его тайным ангелом-хранителем.

«Где ты, мой лейтенант Эполетов? В каких краях служишь государыне?» – прошептала сегодня утром Марья Романовна, вставая с постели и вспомнив, какой опять настал важный и судьбоносный день для всей России-матушки.

Что бы сказала Марья Романовна, если бы узнала, что этот лейтенант сейчас квартирует в ее с мужем-генералом Сибирской крепости, будучи направленным императрицей в Камчатскую экспедицию? Сердце генеральши могло бы не выдержать.

V

Но она оставалась в неведении, а потому, проснувшись поутру, отправилась, как обычно, на кухню.

В праздничном настроении, облачившись в передник, что она делала лишь в исключительных случаях, хозяйка пекла блины сама, сдабривая маслом. Сама же достала из погребка, впервые за три года основательно исследовав его, созревший и в меру студеный квас. Сама же, «яко своей простотою чванясь», все это поставила на убранный домотканой, той, что по углам с лебедями, скатертью стол. Пощелкав пальцами у груди, хозяйка спохватилась да прибавила ко всему любимый Алексеем Михеичем шпигованный чесноком свиной окорочок, а к солонине – куда же без них! – пупырчатые хрустящие огуречки и слезливую грудку маринованных опят. Все вынималось из закромов по ее знаку.

– И тем обрядню водить закончив, гляжу, как под конец в середину стола ставит и графинчик с кагором!

– Подишь ты!

– И то! Не дает мужу подумать чего дурного!

– А есть чего?

– Не нашего ума дело! – судачили слуги.

Будет ей, Марье Романовне, какое за Хиритой наладить приданое! – думала тем временем сама хозяйка, боясь признаться о том супругу. – То приданое, что на Урале зовут «серебришком», но что есть близкий к золоту самый драгоценный металл! Благо, такого теперь у них, с Александром Михеичем, полный подвал, который она так хитро и умело прикрыла хозяйственным погребком!.. И вовремя. А то стала прислуга ставить этот тяжелый серебристый камень гнетом в бочки с капустой и грибами, и накопилась там уйма этих камней. А тут объявись купец Данила Семенович, – так представился этому досточтимому семейству первый золотопромышленник России Иван Протасов, – да объявил он им, на зависть, что есть такой камень, как золото, но серебристый, и что передал он такой, ростом с кулак, отыскав его на Урале, лично в подарок императрице. Тогда только опомнилась она, Марья Романовна, каким богатством одарил их семью господь…

Выпив кагору и всего степенно отведав, благодарный супруг и генерал бодро и ровно, несмотря на мягкую сутулость и застарелую слабость в ногах, встал, погладил у комодного зеркала этак небрежно вьющиеся седые власы, расчесал свинцовым гребешком рыжие усы, торчащие врозь по тараканьи, и, в последний раз глянув в зеркало, самодовольно крякнул, подтянулся, пряча сутулость, и через плечо повелел:

– Экипаж!

Со стола убирали остатки, и лишь нетронутые опята, истекая терпким соленым потом, с досады готовы были поесть сами себя, да на кухне пошли под закуску челяди.

Марья Романовна по-простому, почти украдкой, на дорожку перекрестила генерала у крыльца. А тот, расцеловав без лукавства жену благодарных три раза, гулким печатным шагом вышел с высокого крыльца к ожидавшему внизу экипажу. Из открытой дверцы он помахал, как маятником, рукой с белым накрахмаленным платком на второй этаж, оглянулся, строгим взором окинул собравшуюся на крыльце челядь и крикнул вознице: «Ну же, поехали!» А еще минут через десять уже появился пред образами в сопровождении подобострастной к ним празднично разодетой соборной братии.

У алтаря его принял батюшка, дородный в сане, обшитый золотом, в позе обретенного превосходства, как в час исповеданья. Воевода, подавая мелочь на свечи протянутой сбоку руке, заметил, что глаз у Памвона слегка будто осоловелый, бегающий странным желтым огнивцем. Это – объяснил себе Александр Михеич, – от снизошедшей до него великой важности, но, не дай бог, гордыни. Однако Памвон приветствовал его незаметным для окружающих пожатием руки, фамильярно подмигнув, что между ними было простительно, оттого что, как было известно в духовном мире и в свете, оба стояли на дружеской ноге и готовились породниться.

Подле алтаря, на клиросе, по стенам – всюду горели свечи, в подсвечниках и бронзовых канделябрах. На клиросе, выстроившись в линейку, застыли в ожидании команды розовощекие и упитанные, как ангелочки, в два ряда мальчики в строгих благонравных костюмах…»

Пришла новая сводка о том, что один обиженный бурильщик совершил преступление, получил срок, отбывал его вначале в тюрьме Сибирской крепости, а затем совершил новое правонарушение и был этапирован на более строгое содержание в тюрьму Смерш-Дзержинска на Среднем Урале. В тот же день он бежал, и с ним еще трое. Один из них – священник, другой -бывший охранник начальника буровой вышки и вор, который, как признались уже сокамерники, имел у себя большой самородок золота и увесистый кристалл платины. Вор имел намерение встретиться с хозяином «Досеверной нефти», чтобы указать на обнаруженные им залежи золота и платины на Урале.

Капитан Сорочкина решила отправить на почту Халтурина свой первый предварительный отчет по делу Ивана Протасова, которого отныне в документации по розыску драгоценных кладов следовало искать под именем купца Данилы Семеновича, и не забыла сообщить о больших запасах платины, вероятно, сохраняющихся и поныне в земных толщах, примыкающих к бывшей усадьбе генерал-воеводы Сибирской крепости Уткина.

Для себя Сорочкина зафиксировала: «Самородная платина, поликсен – минерал класса самородных элементов. Встречается в виде мелких зерен и самородков, реже – кристаллов. Может быть химически почти чистой или содержать примеси железа, меди, никеля, родия, палладия и прочих. Внешне похожа на самородное железо или самородное серебро».

Дальше Сорочкина уже с большим интересом листала страницы исторических документов.

«…В предвкушении службы начинало постепенно млеть, готовясь к экстазу, вошедшее в собор благородное городское сословие. Из наиболее важных – до десятка военных в парадных мундирах, чиновники, купечество, кое-кто из статских писарей и бухгалтеров в чистых сюртуках, ряд других, с лощеной обуткой расшаркивальщиков, городские квартальные и хозяева ремесленных мастерских, несколько помещиков, а также богатых хуторских хозяев, частью без стеснения распузаченных, в распахнутых утепленных кафтанах и начищенных дегтем сапогах. Стянутые узкими полуфраками, с накинутыми на них и незастегнутыми шубейками, крутились, не в силах успокоиться на одном месте, несколько местных щеголей-красавцев. Барышни держались понезаметней и головами не вертели. Девушек, однако, все равно одергивали, напоминая им, что они в церкви, и те пунцово краснели. Прочие, мещанские, фартучные и лапотные, кто поплоше одетый, те оставались во дворе. И в этой народной среде наблюдалось некоторое беспокойство по поводу будущего России, даже ощущался едкий и крепнущий дух какого-то протестного настроения против того, кто вскоре опять не тому надоумит нового царя.

VI

Фискалы щуками рыскали в замутненной воде толпы, кидаясь то туда, то сюда, слушая всякую-превсякую вольность.

– По рукам и в баню, а? – это мужичишко звал за собой сладкую девку.

– Умелый поп только губами шевели, а уж мы и так догадаемся! – Это те, кто был обижен, что в собор не пустили, но не злился, а насмехался над своей привычной, в общем, обыкновенной судьбой.

«Ишь, в калашный ряд захотелось!» – думал фискал, ступая мимо, дальше. А до ушей как сквозь затылок, больнее, теперь долетало оттуда же, но потише:

– Ага, умному попу лишь кукиш покажи, а уж он и знает, какой грех…

– Хи-хи-хи…

Тут фискал резко возвращался, обнажал зубы, а мужики вдруг о другом, почуяв близкое рыльце с ушами, да уже громко:

– Тренти бренти, коза в ленте. Шиворот-навыворот. Вон на та, та-ра-та-ты!

«Ух, сволочи!» – зло жевал собственные губы фискал. А рядом слышалось другое.

– Он под мерку-то не подходил, жил не страшно, а все одно забрали в солдатство.

– Что, и бог не помог?

– Бог да помог бы, да церкви нынче другие, только для сословистых.

– Да, сама теперь обыватель голодайной волости, села обнищухина!

«У-у, сволочи!» – ругался фискал.

– Так невмочь стало жить без кормильца, – подхватывала шепотком баба. – Уже хоть крестами оброк плати!