Колыбель

А потом завыла сирена.

*Тем же временем. Уровень -1. Главный коридор.*

Сирена взвыла, когда Виктор и Олег Иванович проходили мимо двери с надписью «Отдел Спайки». Звук был не просто громким — он был механическим, рваным, как предсмертный крик животного, попавшего в шестерни. Виктор инстинктивно прижал ладони к ушам, но звук, казалось, шёл не снаружи, а проникал прямо в череп.

Олег Иванович замер на полушаге. Его воспалённые глаза, до этого смотревшие сквозь Виктора, вдруг обрели резкость. В них мелькнуло не узнавание, а животный, липкий страх. Такой страх Виктор видел однажды в зоопарке, когда тигр вырвался из вольера, — страх жертвы, которая ещё не знает, что уже мертва.

— Не может быть... — прошептал он, хватая ртом воздух, в котором сладковато-гнилостный запах стал вдруг невыносимым. — Они же... заземлены. Они не могут...

Свет в коридоре мигнул и погас. Наступила абсолютная, подземная тьма. Такая густая, что Виктор почувствовал её физически — как давление на глазные яблоки. Тишина стояла всего секунду, но эта секунда показалась вечностью. А потом включились аварийные лампы — багровые, заливающие коридор цветом запёкшейся крови.

И в этом багровом свете Виктор услышал, как гул «Сердца» сменил тональность. С басовитого, почти успокаивающего рокота — на пронзительный, почти ультразвуковой, от которого заныли зубы и что-то болезненно сжалось в груди. «Сердце» не просто гудело. Оно кричало.

— Слушай мою команду, студент! — голос Олега Ивановича стал жёстким, чужим. — За мной, бегом. Ничего не трогать. Ни во что не вглядываться. Если увидишь движение слева или справа — молись.

— Кому? — выдохнул Виктор, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Стены коридора словно бы дышали, сужались и расширялись в такт вою сирены.

— Трансформатору Тесла, — огрызнулся лаборант и схватил его за плечо. — Или своей кафедре. Бежим!

Они побежали. Пол под ногами дрожал мелкой, противной дрожью. Из-за гермодвери «Спайки», мимо которой они пронеслись, послышался звук — влажный, чавкающий, как будто кто-то огромный пережёвывал мокрую штукатурку. А потом — скрежет. Металлический, отчаянный, словно тысячи когтей царапали стальную обшивку изнутри.

Виктор оглянулся на бегу и увидел то, что навсегда врезалось ему в память. Массивная гермодверь «Спайки», рассчитанная на прямое попадание авиабомбы, начала медленно, с жутким скрипом, выгибаться наружу. Сталь пошла трещинами. Из микроскопической щели на пол брызнула тонкая струйка чёрной, болотной жижи, которая тут же задымилась, разъедая бетон.

— Не смотри! — рявкнул Олег Иванович, дёргая его за рукав. — Вперёд!

Но Виктор не мог отвести взгляд. Потому что в расширяющейся щели, в багровом полумраке, он увидел глаз. Огромный, влажный, белёсый, как у дохлой рыбы, выброшенной на берег. И этот глаз смотрел прямо на него.

А потом дверь лопнула.

Глава 4. Третье правило

АКТ

о несчастном случае на Спецобъекте «Колыбель»

(для внутреннего пользования, экз. №2)

Дата: 14 июня 1983 г.

Время инцидента: 23:58.

Комиссия в составе: председатель — подполковник Клюев В.С., члены — инженер-капитан Фролов А.Д., ст. науч. сотр. Лещинская М.Г.

*Установила: причиной выхода из строя контрольного контура С-7 явилось короткое замыкание, вызванное перегрузкой сети. Виновные не установлены. Пострадавших нет. Образец №12 утилизирован. *

(Внизу страницы — приписка от руки, сделанная второпях: «Ложь. Там всё ещё горит. И кричит. За что мы их так, товарищ майор?»)

Когда свет погас, Петрович сначала не испугался. Он разозлился. Двенадцать лет на объекте — двенадцать лет, Коля! — и ни одного ЧП. А тут этот сопляк, этот практикант, за которым нужен глаз да глаз, умудрился закоротить сеть. Ну ничего, сейчас включится аварийка, и он лично отведёт Колю к начальнику смены. Пусть пишет объяснительную. Пусть краснеет и заикается. Воспитывать молодёжь надо, иначе...

Аварийка не включилась.

Петрович стоял в кромешной тьме, слушал, как с нарастающим воем раскручивается сирена, и чувствовал, как гнев медленно, нехотя уступает место страху. Аварийное питание должно было включиться через три секунды после падения напряжения. Три секунды. А прошло уже десять. Пятнадцать. Двадцать.

— Петрович... — голос Коли дрожал, как натянутая струна. — Петрович, я ничего не трогал. Честное слово. Я только чайник...

— Заткнись, — оборвал Петрович, хотя в горле у него самого пересохло.

Он нашарил на поясе фонарик — старый, армейский, с динамо-машиной. Дважды нажал на рычажок. Фонарик загорелся тусклым, желтоватым светом, выхватив из темноты перекошенное лицо Коли и стену за его спиной. Со стены на них смотрел плакат: «Соблюдай технику безопасности! Твой объект — твоя ответственность».

А потом они услышали звук.

Он шёл из-за двери, ведущей в главный зал «Спайки». Не из самой двери — дверь была заперта, — а откуда-то из-под неё, из щели, в которую едва проходило лезвие ножа. Звук был влажный, чавкающий, как будто кто-то огромный пережёвывал мокрую тряпку. Или плоть. Много плоти.

— Что это? — прошептал Коля, пятясь к распределительному щиту.

Петрович не ответил. Он направил луч фонарика на дверь и увидел, как из-под неё медленно, словно нехотя, выползает что-то чёрное и блестящее. Оно двигалось не как жидкость — жидкость растеклась бы лужей. Оно двигалось как живое. Как щупальце. Как язык.

Запах ударил в нос — сладковато-гнилостный, тошнотворный. Петрович вдруг вспомнил, как в детстве, ещё до войны, он нашёл в лесу дохлую корову. Она лежала в овраге уже неделю, раздутая, и пахла вот так же — сладко и страшно.

— Мы уходим, — сказал он, хватая Колю за плечо. — Быстро. Через технический коридор.

Технический коридор представлял собой узкий бетонный рукав, проложенный вдоль главного зала «Спайки». По нему тянулись кабели, трубы с охлаждающей жидкостью и вентиляционные шахты. Петрович знал этот маршрут наизусть: двести метров прямо, потом поворот к грузовому лифту. Если повезёт, они поднимутся на Уровень -1 и вызовут охрану. Если повезёт.

Коля бежал впереди, спотыкаясь о кабели. Фонарик в руке Петровича мигал, выхватывая из темноты то пучок труб, то решётку вентиляции, то собственные тени — длинные, изломанные, словно чужие.

А потом стена справа от них... задышала.

Бетон пошёл трещинами. Не так, как трескается бетон от старости или перегрузки, — нет, он вспучился, словно кожа, под которой что-то шевелилось. Сначала медленно, потом быстрее, быстрее, и вдруг лопнул с влажным, чавкающим звуком.

Из пролома хлынула тьма. Не просто отсутствие света — тьма как вещество, густая и холодная, пахнущая болотом и гнилью. А в этой тьме что-то двигалось.