Читать книгу Реставрация любви (А. Равен) онлайн бесплатно на Bookz
Реставрация любви
Реставрация любви
Оценить:

5

Полная версия:

Реставрация любви

А. Равен

«Реставрация любви»

АКТ I. «Вражда» Глава 1. Человек-инструкция

Есть три вещи, которые я ненавижу больше всего: мужчины, которые считают, что женщина с шуруповёртом — это угроза общественной безопасности; кофе из автомата, который отдаёт пластмассой; и слово «регламент».

И вот сейчас, стоя на гравийной дорожке перед усадьбой «Лунное», я понимала, что все три напасти сойдутся в одном месте. Потому что из-за угла дома вышел он — мужчина в сером костюме, с планшетом в руках и лицом человека, который только что узнал, что его любимый паб закрылся навсегда.

— Ева Марченко? — спросил он тоном, которым обычно сообщают о смертельных болезнях.

— А вы, должно быть, тот самый человек, который испортил мне настроение ещё до того, как я вошла в дом, — улыбнулась я. — Артём Соколов, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — он сверился с планшетом. — Ваш автобус прибыл на двадцать минут позже. Это уже говорит о вашей пунктуальности.

Я поправила лямку рюкзака, в котором лежали мои самые ценные инструменты — шпатели, кисти, шлифовальная машинка и любимая кружка с надписью «Реставратор — это звучит гордо, но платят мало». За спиной у меня был двадцатикилограммовый груз, в душе — развод, в голове — мечта, а передо мной — человек-инструкция.

— А ваше приветствие говорит о вашем чувстве юмора, — парировала я. — Его, похоже, нет.

Он моргнул. Один раз. Медленно. Как робот, у которого зависла программа «вежливость».

— Я здесь, чтобы курировать реставрацию. Фонд выделил грант, и я отвечаю за то, чтобы всё было сделано по протоколу. — Он сделал ударение на «протоколе», будто это было имя божества. — У вас есть разрешение на работу с историческими материалами?

— У меня есть разрешение на работу с деревом, камнем, лаком и людьми, которые считают себя богами, — я подняла рюкзак. — А ещё у меня есть шпатель, который я могу использовать не по назначению, если кто-то будет мне мешать.

Впервые за всё время на его лице что-то дрогнуло. Кажется, это было удивление. Или несварение. Сложно сказать.

— Следуйте за мной, — сухо сказал он и повернулся.

Я пошла следом, бормоча себе под нос: «Человек-инструкция. Интересно, у него в голове тоже есть кнопка перезагрузка?»

Дом внутри был ещё хуже, чем снаружи. Пыль, паутина, мебель под белыми чехлами, запах старой бумаги и мышей. Но моё сердце застучало быстрее. Я видела не разруху — я видела возможность. Каждый скол на дереве, каждая потёртость на паркете — это история. И я умела эти истории возвращать.

— Ваша комната на втором этаже, — Артём остановился у лестницы. — Моя — напротив. В целях безопасности и контроля.

— Контроля? — я изогнула бровь. — Вы серьёзно?

— В доме нет видеонаблюдения. Я должен быть уверен, что вы не вынесете что-нибудь ценное.

Я рассмеялась. Искренне.

— Артём, вы видите перед собой женщину, которая тащит на себе двадцать килограммов инструментов. Если я что-то и вынесу, то только ваши нервы.

Он ничего не ответил. Просто развернулся и пошёл вниз, а я осталась стоять на лестнице, глядя ему вслед и думая: «Господи, дай мне терпения. Или хотя бы ещё одну кружку кофе».

Первые два часа я провела, исследуя свою комнату и пытаясь понять, где здесь розетка. Розетки не было. Зато был старинный камин, резной шкаф и кровать с балдахином, которая, казалось, помнила ещё Пушкина.

Я разложила инструменты на полу — так мне было спокойнее. Каждый шпатель, каждая кисточка — это часть меня. Я погладила деревянную рукоятку старого рубанка, который достался мне от деда. «Ну что, старик, — прошептала я. — Посмотрим, что здесь можно спасти».

В этот момент дверь открылась без стука.

— Ужин через час, — объявил Артём. — И ещё: я нашёл в гостиной старый письменный стол. На нём есть ящички. Судя по каталогу, они могут содержать исторические документы. Прошу вас не трогать их до моего осмотра.

— А что, если я просто хочу посмотреть? Я же реставратор. Я умею обращаться с деревом.

— Вы умеете обращаться с деревом. А я умею обращаться с историей. Это разные вещи.

Я выдохнула. Медленно. Как учил мой психолог после развода.

— Артём, скажите честно. Вы всегда такой... деревянный? Или это только со мной?

Он замер. И вдруг — я готова была поклясться — уголок его рта дёрнулся. На одну миллисекунду. Но это было.

— Я просто не люблю, когда нарушают правила, — сказал он тише.

— А я не люблю, когда правила нарушают людей, — ответила я. — Мы поладим.

Он ушёл. А я села на кровать и уставилась в окно, за которым темнело небо.

«Ева, — сказала я себе. — Ты только что флиртовала с человеком-инструкцией. Или это была агрессия? Уже не помню. Но что-то мне подсказывает, что эти три месяца будут очень долгими».

Я не знала тогда, насколько права.

Глава 2. Правила и исключения

Утро началось с того, что я обнаружила в своей комнате мышь.

Не то чтобы я боялась мышей. Я выросла в частном доме, где мыши были такой же частью интерьера, как скрипучие половицы и вечно протекающий кран на кухне. Но эта мышь сидела на моём рюкзаке и смотрела на меня с таким видом, будто это я вторглась на её территорию.

— Доброе утро, — сказала я. — Ты, случайно, не знаешь, где здесь розетка?

Мышь не ответила. Только пискнула и убежала под шкаф.

— Понятно. Молчаливая поддержка. Уважаю.

Я натянула джинсы, свою любимую футболку с надписью «Я не спорю, я объясняю» и отправилась на поиски кофе. В усадьбе пахло пылью, старым деревом и — о чудо! — чем-то съестным. Я спустилась на первый этаж и обнаружила Ольгу Петровну, смотрительницу, которая колдовала над плитой.

— Доброе утро, милая, — улыбнулась она. — Ты, должно быть, Ева. Артём Викторович сказал, что ты приехала.

— Артём Викторович? — я усмехнулась. — Он что, требует обращаться к нему по имени-отчеству?

— Ой, нет, — Ольга Петровна махнула рукой. — Это я так, из вредности. Он у нас серьёзный очень. Всё по бумажкам, всё по правилам. А ты, я смотрю, другая.

— Другая, — согласилась я. — И очень хочу кофе.

Ольга Петровна налила мне кружку — не автоматную, а настоящую, сваренную в турке — и пододвинула тарелку с сырниками. Я чуть не прослезилась.

— Спасибо. Вы мой спаситель.

— Ой, не говори так, — она понизила голос. — А то Артём Викторович услышит, скажет, что я нарушаю регламент питания.

Мы обе прыснули. В этот момент в кухню вошёл предмет нашего обсуждения — в том же сером костюме, с тем же планшетом, с тем же выражением лица.

— Доброе утро, — сказал он. — Ева, через пятнадцать минут жду вас в гостиной. Нужно провести инструктаж.

— Инструктаж? — я откусила сырник. — Мне?

— Вам. По технике безопасности и правилам поведения на объекте.

Я посмотрела на Ольгу Петровну. Ольга Петровна посмотрела на меня. Мы обе одновременно подумали одно и то же, но вслух ничего не сказали.

— Хорошо, — вздохнула я. — Только кофе допью.

— Пятнадцать минут, — повторил он и вышел.

— Вот всегда он так, — прошептала Ольга Петровна. — Как робот.

— Ага, — кивнула я. — Человек-инструкция.

Ровно через пятнадцать минут я сидела в гостиной на продавленном кресле и слушала, как Артём зачитывает мне правила.

— Пункт первый: нахождение на объекте без защитной маски и перчаток запрещено. Пункт второй: все инструменты должны храниться в специально отведённом месте. Пункт третий: при обнаружении исторических артефактов необходимо немедленно сообщить куратору...

— То есть вам, — вставила я.

— Мне, — он даже не поднял глаз. — Пункт четвёртый: запрещается самовольное вскрытие мебели, шкафов, ящиков и прочих ёмкостей, которые могут содержать исторические документы.

— А если я случайно открою ящик? Ну, чихну, и он откроется?

— Тогда вы будете обязаны немедленно его закрыть и позвать меня.

— А если я чихну два раза?

Он поднял на меня глаза. В них читалась такая усталость, будто он уже прожил со мной целую жизнь.

— Ева. Я понимаю, что для вас это, возможно, кажется смешным. Но здесь не просто дом. Это объект культурного наследия. Всё, что находится внутри, — это история. И я не позволю её испортить.

Я вздохнула. Медленно. Как учил психолог.

— Артём. Я реставратор. Я не испорчу. Я восстановлю.

— Посмотрим, — сказал он и закрыл планшет. — Инструктаж окончен. Можете приступать. Начните с кресел в этой комнате. И не трогайте стол.

— Какой стол? — я сделала невинное лицо.

Он посмотрел на меня так, будто я только что назвала его маму дворовой собакой.

— Вон тот, — он указал на массивный письменный стол в углу гостиной, покрытый резьбой и слоем пыли толщиной в палец. — Вот этот. Не трогать.

— Поняла. Не трогать.

Он ушёл. А я осталась сидеть в кресле, глядя на стол и думая: «Ну конечно, я его не трону. Только посмотрю. Одним глазком».

Два часа я честно работала с креслами. Они были в ужасном состоянии: обивка порвана, дерево поцарапано, ножки шатались. Но это была моя стихия. Я включила музыку в наушниках — старый джаз, под который работала ещё моя бабушка, — и погрузилась в процесс. Шлифовка, пропитка, замена пружин. В такие моменты я забывала обо всём.

Почти обо всём.

Потому что стол в углу продолжал на меня смотреть. Он был как тот самый запретный плод. И я, как любая нормальная женщина, которая слышала слово «нельзя», немедленно захотела его нарушить.

— Ну ладно, — сказала я себе, отложив шлифовальную машинку. — Я просто посмотрю. Не буду открывать. Просто посмотрю.

Я подошла к столу. Он был красивый. Массивный, из тёмного ореха, с резными ножками и ящичками, которые так и просили, чтобы их открыли. На крышке лежала пыль, но под пылью я разглядела тонкую инкрустацию — узор из разных пород дерева.

— Ты красавец, — прошептала я. — Тебя лет сто никто не любил.

Я провела рукой по крышке и вдруг заметила, что один из ящичков был приоткрыт. Совсем чуть-чуть. Наверное, от сквозняка. Или от времени.

«Это не я, — подумала я. — Это он сам. Я только посмотрю, что там, и закрою обратно».

Я потянула за ручку. Ящик открылся с тихим скрипом, и я увидела внутри стопку пожелтевших бумаг, перевязанных лентой. А сверху лежала фотография — старая, чёрно-белая, с потрескавшимися краями. На ней была женщина в платье с высоким воротом, с длинными волосами, убранными в пучок. Она смотрела в камеру с той особенной улыбкой, которая бывает только у людей, которые точно знают, кого они любят.

Я взяла фотографию. На обратной стороне была надпись, сделанная выцветшими чернилами: «Анне. Навсегда твой. 1897».

— Ничего себе, — прошептала я. — Анна. Кто ты?

— Что вы делаете?

Я подпрыгнула. Артём стоял в дверях с таким лицом, будто застал меня за убийством.

— Я... — я попыталась спрятать фотографию за спину, но было поздно.

— Я же сказал: не трогать стол.

— Я не трогала! Он сам открылся!

— Ящики сами не открываются.

— Этот открылся! Я просто посмотрела!

Он подошёл быстрым шагом. Я думала, он сейчас закричит. Но он просто стоял и смотрел на фотографию в моей руке. И вдруг его лицо изменилось. Не сильно. Но я заметила.

— Где вы это взяли? — спросил он тише.

— В ящике. Там ещё бумаги. Письма, кажется.

Он протянул руку.

— Дайте сюда.

— Артём, это же находка. Это же история. Вы понимаете, что...

— Я понимаю, — перебил он. — Дайте сюда.

Я отдала. Он посмотрел на фотографию, прочитал надпись, и его челюсти сжались.

— Это Анна Львовна, — сказал он наконец. — Дочь последнего владельца усадьбы. Она жила здесь в конце девятнадцатого века.

— А кто такой «навсегда твой»? У неё был возлюбленный?

— Я не знаю, — отрезал он. — И вам не следует это выяснять. Это личное. Семейное.

— Семейное? — я нахмурилась. — Но это же история. Какая разница, чья она?

— Разница есть, — он положил фотографию обратно в ящик и закрыл его. — И я прошу вас больше не открывать этот стол. Если вы найдёте что-то ещё, зовите меня. Понятно?

— Понятно, — сказала я. — Но я всё равно не понимаю.

— Я знаю, — он вздохнул. — Вы вообще мало что понимаете.

Он ушёл. А я осталась стоять посреди гостиной, глядя на закрытый ящик, и думала: «Что ты скрываешь, человек-инструкция?»

Вечером я сидела на подоконнике в своей комнате и писала в блокноте.

«Объект: человек-инструкция. Особые приметы: планшет, ледяной взгляд, отсутствие чувства юмора. Способ обезвреживания: неизвестен. Дополнительно: знает больше, чем говорит. Зачем-то скрывает историю дома. Вопрос: почему?»

Я закрыла блокнот и посмотрела в окно. За стеклом темнел сад, и в свете луны я видела, как кто-то ходит по дорожке. Артём. Он брёл один, засунув руки в карманы, и смотрел под ноги. В этот момент он не был похож на человека-инструкцию. Он был похож на человека, которому очень одиноко.

«Ладно, — подумала я. — Может, у тебя и есть сердце. Но я всё равно выясню, что ты скрываешь».

Я и не подозревала, что выясню гораздо больше. И что это «больше» изменит всё.

Глава 3. Ночь в усадьбе

Я не верю в привидений. Но в три часа ночи в старом доме, где скрипит каждая половица, где балдахин над кроватью подозрительно напоминает крышку гроба, а за окном ветер воет так, будто ему тоже одиноко, — начинаешь пересматривать свои убеждения.

Сон не шёл. В голове крутилась фотография Анны. Надпись «Навсегда твой». Лицо Артёма, когда он её увидел. Не злость. Не раздражение. Что-то другое. Что-то, от чего у меня заныло под рёбрами.

Я натянула толстовку, сунула ноги в тапочки и вышла в коридор. Мне нужен был чай. Или валерьянка. Или мужчина, который объяснит, почему он такой.

Кухня светилась в темноте, как маяк. Я толкнула дверь и замерла.

Артём сидел спиной ко мне. Не в сером костюме. В простой футболке, серой, выцветшей, с потёртым воротом. Волосы взъерошены, будто он сто раз провёл по ним рукой. Перед ним — кружка, в которой давно остыл чай. Он не пил. Он просто смотрел в стену.

И в этот момент я поняла: человек-инструкция не спит по ночам. Человек-инструкция тоже иногда сидит на кухне в три часа и смотрит в стену, потому что внутри у него что-то сломано.

— Вы тоже не спите, — сказала я.

Он обернулся. Не вздрогнул. Не натянул маску. Просто посмотрел — устало, без брони.

— Бывает.

— А я думала, у вас всё по расписанию. С десяти до шести. Согласно регламенту.

Уголок его рта дёрнулся. Я начинала коллекционировать эти микрожесты, как редкие монеты.

— Садитесь, — он кивнул на стул. — Чай есть. Зелёный. Без сахара.

— Зелёный без сахара? — я поморщилась. — Вы что, издеваетесь?

— Забочусь о вашем здоровье.

— Моё здоровье рухнет без кофеина и сахара. У вас есть что-нибудь более... живое?

Он молча встал, открыл шкафчик и достал коробку «Ахмата». Обычный чёрный чай в пакетиках. Я посмотрела на него как на человека, который только что спас мир.

— Вы только что спасли мою ночь.

— Не преувеличивайте.

Я заварила чай, села напротив. Кружка обожгла ладони — приятно, по-настоящему. За окном дождь стучал по стеклу, как запоздалый гость. Где-то наверху скрипнула половица. Мышь. Или призрак графини. Я уже не разбиралась.

— Можно вопрос? — сказала я.

— У вас есть выбор?

— Нет. — Я отхлебнула чай. — Почему реставрация? Почему не что-то... живое? Люди? События? Ну, не знаю. Спасать детей. Или собак.

Он посмотрел на меня внимательно. Я ждала отшутится. Отмахнётся. Но он ответил.

— Потому что старые дома честнее людей.

Я подняла бровь.

— Это как?

— Дом не притворяется, — он обвёл рукой кухню. — Видите трещину на потолке? Она не говорит, что всё в порядке. Видите сгнившее окно? Оно не улыбается и не врёт, что ему хорошо. Всё честно. Всё видно. Его можно понять. Починить. Предсказать. А люди... — он замолчал.

— А люди — нет, — закончила я.

— Люди — нет.

Он отпил чай. Я смотрела на его руки — длинные пальцы, тонкие запястья, на левой руке нет обручального кольца, но есть светлая полоска, будто кольцо носили долго и сняли недавно. Или не снимали, но оно само исчезло.

— А вы? — спросил он. — Почему реставрация?

Я могла отшутиться. Сказать что-то про любовь к старью и нежелание работать в офисе. Но в его взгляде было что-то, от чего врать не хотелось.

— Потому что вещи не предают, — сказала я.

Он ждал. Не перебивал.

— Они могут сломаться. Порваться. Сгнить. Но они не уходят. Не говорят, что ты недостаточно хороша. Не выбирают кого-то другого. Не обещают, что вернутся, и не исчезают на три месяца. Они просто... ждут. Пока ты вернёшься и починишь их.

Я замолчала. В горле стоял комок, который я не заказывала. Артём ничего не сказал. Но его рука, лежавшая на столе, чуть дрогнула. Он быстро убрал её, спрятал под стол, но я успела заметить.

— Это... — он кашлянул. — Это необычный подход к профессии.

— Это не подход. Это причина.

Тишина. Другая. Не пустая. Наполненная чем-то, что я не могла назвать. Дождь за окном стих. Даже мышь наверху, кажется, затаилась.

— Я потерял человека, — сказал он вдруг. Тихо. Почти шёпотом. — Пять лет назад. Она погибла. Я был за рулём.

Кружка в моих руках стала тяжёлой. Я поставила её на стол. Медленно.

— Артём...

— Не надо, — он поднял руку. — Я не прошу сочувствия. Я просто хочу, чтобы вы понимали. Я не такой, каким кажусь.

— А какой вы?

Он посмотрел мне прямо в глаза. Без брони. Без маски.

— Сломанный. Как один из этих домов. Треснувший. И я не уверен, что меня можно починить.

Я хотела сказать что-то. Что-то важное. Что-то, что могло бы его утешить. Но вместо этого сказала:

— А вы пробовали?

— Что?

— Починить себя. Или вы просто закрыли дверь и повесили табличку «Реставрации не подлежит»?

Он смотрел на меня так, будто я ударила его. А потом — впервые за всё время — он улыбнулся. По-настоящему. Уголки губ поднялись, в глазах что-то блеснуло. Не смех. Что-то глубже.

— Вы невозможная, — сказал он.

— Я знаю. — Я подняла кружку. — За невозможных.

Он чокнулся со мной. Мы пили чай в тишине, и дождь снова застучал по стеклу, и где-то наверху мышь, наверное, доедала мой рюкзак.

Я смотрела на него — на этого человека-инструкцию, который сидел напротив в растянутой футболке, с взъерошенными волосами и глазами, в которых плескалась такая усталость, что мне захотелось обнять его. Просто обнять. Без слов.

И в этот момент я поняла: человек-инструкция — это не маска. Это броня. А под ней — кто-то очень уставший. И очень одинокий. И этот кто-то смотрел на меня так, будто я была первым человеком за пять лет, который сказал ему что-то, кроме «здравствуйте, согласно регламенту».

«Ладно, — подумала я. — Может, тебя и правда нельзя починить. Но я, чёрт возьми, попробую».

Я не знала тогда, что он подумал то же самое обо мне.

И я не знала, что через два дня найду в том самом столе письмо, которое перевернёт всё. Не только историю дома. Но и нас.


Глава 4. Стол с секретом

Утром Артём объявил, что уезжает в город.

— По делам фонда, — сказал он, застёгивая пиджак. — Вернусь к вечеру. Надеюсь, без сюрпризов.

— Обижаете, — я приложила руку к груди. — Я сама ответственность.

— Именно поэтому я и волнуюсь.

Он ушёл. Я проводила его взглядом из окна — серая фигура, шагающая по гравийной дорожке к машине. Ровный шаг. Прямая спина. Человек-инструкция в своей естественной среде обитания.

А потом я осталась одна. С домом. С креслами. И со столом, который смотрел на меня из угла гостиной, как брошенный щенок.

Я честно работала два часа. Правда. Отреставрировала одну ножку кресла, заменила пружину, даже нашла в кладовке подходящую ткань для обивки. Но стол не отпускал. Я чувствовала его взгляд спиной. Он знал, что я знаю, что там что-то есть.

«Не трогать», — сказал Артём.

Но он также сказал: «Если найдёте что-то ещё, зовите меня». А как я могу позвать, если не знаю, что там? Логично? Логично.

Я подошла к столу. Провела рукой по крышке. Пыль. Инкрустация. Резные ножки. И ящичек, который вчера был приоткрыт, а сегодня — плотно закрыт. Кто его закрыл? Артём. Конечно, Артём. Он вернулся ночью и закрыл его. Или дождался, пока я усну, и проверил, не трогала ли я что-нибудь ещё.

«Прости, человек-инструкция, — подумала я. — Но я реставратор. Я не могу оставить историю гнить в ящике».

Я потянула за ручку. Ящик открылся с тихим скрипом — тем самым звуком, который бывает в старых домах, когда дерево вспоминает, что оно живое. Внутри лежала стопка писем, перевязанная шёлковой лентой, выцветшей до цвета старой кости. И фотография Анны — та самая, которую я уже видела. Я взяла письма. Лента рассыпалась в пальцах.

Верхнее письмо было сложено вчетверо. Бумага пожелтела, чернила выцвели, но буквы ещё читались. Я развернула его осторожно, как хирург — скальпелем.

«Милая Анна,

Я знаю, что не должен писать вам. Ваш отец ясно дал понять, что моё присутствие в вашем доме — это оскорбление для его рода. Но я не могу молчать. Я архитектор, я привык говорить языком чертежей и цифр. Но с тех пор, как я увидел вас в саду — в тот вечер, когда вы читали книгу под липой, — мой язык стал мне непослушен.

Я построил этот дом. Я знаю каждую его трещину, каждую балку, каждый гвоздь. Но я не знал, что в нём будет жить человек, который станет для меня важнее любого проекта.

Ваш отец говорит, что я — никто. Что я не имею права даже смотреть на вас. Но я смотрю. И буду смотреть, пока вы позволяете.

Если вы никогда не ответите на это письмо, я пойму. Но если ответите — я буду ждать вас в беседке у пруда. Каждый вечер. В семь.

Навсегда ваш,Д.

P.S. Я знаю, что вы боитесь. Я тоже. Но страх — это не повод не любить».

Я дочитала и обнаружила, что не дышу. Выдохнула. Медленно. Как учил психолог.

— Вот это да, — прошептала я. — Вот это история.

Я взяла следующее письмо. Потом ещё одно. Они были перемешаны — не по порядку. Но из них складывалась картина. Анна Львовна, дочь владельца усадьбы, дворянка. И Д. — архитектор, построивший этот дом. Он был простолюдином. Её отец был против. Они встречались тайно. В беседке у пруда. В семь вечера.

Я читала, как они планировали побег. Как Анна писала о том, что готова отказаться от титула, от наследства, от семьи — ради него. Как Д. обещал, что построит ей дом, в котором она будет счастлива. Как они мечтали о детях, о саде, о жизни, в которой никто не будет указывать, кого им любить.

А потом письма оборвались. Последнее было коротким. Всего три строчки. Почерк Анны — торопливый, смазанный, будто она писала в спешке.

«Он узнал. Отец узнал. Он говорит, что убьёт его, если я не прекращу. Я не знаю, что делать. Я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя. Прости меня».

И всё. Ни подписи. Ни даты. Просто три строчки, от которых у меня защемило сердце.

— Что же вы натворили, Анна Львовна? — прошептала я. — И что сделал твой отец?

Я сидела на полу гостиной, вокруг меня — письма, в руках — фотография. И в этот момент я услышала шаги.

Артём стоял в дверях. Я не слышала, как подъехала машина. Не слышала, как открылась дверь. Но он был здесь. И он смотрел на меня так, будто я только что сожгла дом.

— Я же сказал, — тихо произнёс он. Голос был ровным. Слишком ровным. — Не трогать.

Я вскочила. Письма рассыпались по полу.

bannerbanner