В деревне никто не спит один

— Варь, я не умею это словами. Тамара лучше умеет. Не надо глаза пучить, до рези. Надо просто не забыть, что я здесь.

— Я не забываю.

Он кивнул и снова лёг.

Варвара пошла за чаем. Включила воду, дождалась, пока из крана уйдёт холодная. На раковине стояла отцовская чашка со сколотой ручкой. Она давно хотела её выбросить. В этот раз чашка показалась важной: нормальная вещь, которую держал нормальный человек, и от небольшой трещины с ним ничего не происходило.

Она вымыла чашку, себе взяла новую. Проверила задвижку входной двери. Заглянула в комнату.

Отец спал.

Она остановилась у дивана, послушала дыхание. Потом села обратно.

В восемь ей позвонили из города. Заказчица просила привезти готовое кресло раньше понедельника, потому что в воскресенье приезжали гости. Варвара вышла в сени, где связь была немного лучше, и десять минут объясняла, что кресло привезут без неё, только надо договориться с грузчиками. Когда вернулась, отец лежал так же. Она ощутила бессмысленное желание извиниться.

В девять за окном прошла старуха. Очень маленькая, в шапке поверх платка, с фонариком в руке. Свет не попадал под ноги: старуха несла фонарь стеклом вверх. У отцовской калитки остановилась, подняла голову к окну.

Варвара махнула ей.

Старуха прошла через незапертую калитку, подошла к низкому окну и приставила ладонь к стеклу снаружи. Пальцы были тонкими, кривыми. Потом она кивнула и ушла.

Отец не проснулся.

Варвара накинула на колени плед и попыталась читать дальше. Ноги затекли от долгого сидения. Она поставила чашку на пол, перехватила книгу иначе. На кухне выключился холодильник. Тишина стала плотнее, но не страшнее — просто в ней оказались слышны часы из соседней комнаты.

У родителей всегда было слишком много часов. Кухонные, настенные, будильник, который не показывал одинаковое время с остальными. Мать говорила, что так спокойнее: если одни встанут, другие пойдут. Варвара сейчас вдруг подумала, что после маминой смерти отец ни разу не забыл поменять батарейки.

В половине одиннадцатого она устала. Вовсе не смертельно, как в фильмах про бессонницу; просто хотелось снять джинсы, умыться и лечь в нормальную постель. Она посмотрела на отца. Он ещё спал. Подбородок чуть дрожал на выдохе.

Будить пожилого человека ради нелепой смены было жестоко. Варвара решила, что даст ему поспать до утра. Сама ляжет на часок, а потом встанет проверить. Можно поставить будильник. Можно даже два.

Она уже потянулась за телефоном, когда отец сказал:

— Лидочка, дверь прикрой.

Варвара замерла.

Он произнёс это привычно, сонно, не открывая глаз. Назвал имя умершей жены. В этом не было ничего невозможного. Люди разговаривают во сне; она сама, бывало, отвечала на несуществующие звонки.

— Это я, пап. Варя.

Он сжал пальцы на краю одеяла.

— Знаю, — сказал он.

Теперь глаза у него были открыты.

— Что ты знаешь?

Он долго смотрел на неё, будто она стояла далеко и он пытался рассмотреть лицо.

— Что ты Варя.

Она поставила чашку на стол, чтобы не задеть ногой.

— Ты звал маму.

— Приснилась.

— Что снилось?

Отец сел. Провёл ладонью по лицу, потом посмотрел на часы.

— Без двадцати. Ты иди умывайся, я пока похожу. Нога затекла.

— Пап, не надо со мной сидеть. Правда.

Он поднял голову.

— Не начинай.

— Ты поспал три часа, этого мало.

— Ещё днём три. Хватит пока.

— Я дверь оставлю открытой.

— Оставляй. И свет в коридоре.

Он стоял посреди комнаты в помятой рубашке и выглядел упрямее, чем сразу после её приезда. Варвара вдруг обрадовалась его упрямству. Было с чем спорить.

Она умылась, переоделась, приготовила отцу чай в термосе. Поставила рядом со стулом печенье. Всё это казалось одновременно заботой и дурной игрой, в которую она согласилась играть ради старого человека. Завтра, при дневном свете, она разберётся, как прекратить.

Отец сел у двери её комнаты. Не вплотную к кровати, как она боялась. Между ними оставалось метра два.

— Ты можешь телевизор тихо включить, — сказала она.

— Разбудит.

— Не разбудит.

Он взял пульт, но включать не стал.

Варвара легла на бок, лицом к стене. В детстве здесь были обои с жёлтыми птицами, и возле подушки одна птица осталась без головы: Варвара оторвала кусочек, когда болела и не знала, чем занять руки. Теперь стена была выкрашена светло-зелёным. Она провела по ней пальцами. Краска была шершавая.

— Пап?

— А?

— Завтра поедем. Просто на пару дней. Посмотришь комнату, прогуляемся. Не понравится — привезу обратно.

Он молчал так долго, что она обернулась.

— Я думаю, — сказал он.

Варвара снова повернулась к стене. Из кухни донёсся скрип, потом тихий плеск: отец наливает чай. Она различила сухое шуршание обёртки. Отец никогда не разрывал пачку целиком: отгибал надорванный край, доставал одно печенье и снова подворачивал пластик.

В комнату он вернулся почти неслышно.

— Пап, возьми плед, — пробормотала она. — На шкафу.

Ответа не было. Она уже засыпала и решила, что он просто не расслышал.

Через некоторое время ей показалось, что мать вошла в комнату. Не приснилось её лицо — возникла та особенная уверенность, с которой ребёнок узнаёт шаги за дверью. Сейчас поправят одеяло, коснутся лба и скажут, что завтра не надо идти в школу, ещё один день можно дома.

Варвара открыла глаза.

Отец сидел на стуле и держал руки на коленях. Свет из коридора проходил между ним и дверью.

— Ты чего не спишь, маленькая? — спросил он.

Голос был материнский. Не похожий, не спародированный высоким старческим голосом. Низкий, немного хриплый, с той усмешкой, которая всегда слышалась у Лидии прежде, чем появлялась на лице.

Варвара села так резко, что ударилась затылком о стену.

Глава 3. Лидочка

— Пап.

Он продолжал смотреть на неё. Верхняя пуговица рубашки была расстёгнута, из ворота выглядывала белая майка. Варвара видела эту майку, его редкие седые волосы, большие руки, на которых расползлись тёмные пятна, и ждала, что сейчас всё вернётся на место.

— Пап, скажи ещё что-нибудь.

Он повернул голову к коридору.

— Не надо вставать, — сказал материнский голос. — Пол холодный.

Варвара всё-таки встала. Одна ступня попала в тапочку, другая — на голую доску. Внизу живота стало холодно, как на спуске в лифте.

Она нажала выключатель у двери. Свет в комнате загорелся, отец зажмурился. Варвара ухватила его за плечи.

— Это не смешно. Пап, прекрати.

— Ты чего?

Теперь голос был его. Грубоватый, сонный, раздражённый.

Варвара отпустила рубашку. На плече осталась складка.

Отец посмотрел на её ноги.

— Тапок надень.

Она отступила от него, села на край кровати. Тапок лежал под стулом. Дотянуться до него означало наклониться близко к отцовским коленям, и она осталась босой.

— Ты сейчас говорил маминым голосом.

Он опустил голову. Не спросил, не послышалось ли. Это было самым страшным.

— Ты с ней разговаривала?

— С тобой.

— Что сказала?

— «Пап». Я сказала «пап».

Он выдохнул.

— Ложись пока.

— Ты издеваешься?

Григорий потёр лоб и поднялся. Она напряглась, готовая снова схватить его. Но он обошёл стул, пошёл на кухню. Варвара услышала, как открывается кран.

В дверном проёме осталась пустота, и от неё стало ещё хуже. Варвара подхватила халат и пошла следом.

Отец пил прямо из ладони, наклонившись над раковиной. Вода стекала с подбородка. Он заметил её и закрыл кран.

— Я сейчас Тамаре позвоню.

— Я сама.

Он кивнул, словно это было разумно, и сел.

Номер действительно висел на холодильнике. Варвара прочла его дважды, набрала. Тамара ответила после второго гудка.

— Что, Варя?

— Он… Я не знаю. Он говорил не своим голосом.

— Своим теперь?

Варвара посмотрела на отца. Он разворачивал полотенце, вытирал лицо.

— Да.

— Слышит тебя? Понимает?

— Понимает.

— Я приду. Дверь открой.

— Вы же у Авдотьи.

— Посажу её с Раисой. Пять минут.

Варвара хотела попросить быстрее, но вместо этого сказала спасибо.

Отец сидел в домашней рубашке, мокрой вокруг ворота. С правого уха на шею медленно сползала капля. Она протянула ему сухой край полотенца.

— Давно это у тебя?

— Первый раз в конце августа.

— И всё это время ты мне…

Она не закончила. Отец смотрел на неё, и в этом взгляде было слишком много усталого ожидания упрёка.

— Как часто? — спросила она.

— Не каждый день. Может, раз в неделю. Может, чаще, когда один.

— Откуда ты знаешь, что говоришь не своим голосом, если один?

Он сжал полотенце.

— Слышу.

С улицы донеслись шаги. Варвара вышла в сени, отперла дверь. Тамара вошла, запахнув пальто прямо на домашнее платье. Волосы у неё стояли неровными прядями. Она не бежала, но дышала часто.

— Где он?

— На кухне.

Тамара прошла мимо Варвары.

— Гриш, на меня посмотри.

Отец поднял голову.

— Ну чего? Вот он я.

— Дурак ты, — сказала Тамара и села рядом.

Варвара ждала, что та спросит девичью фамилию матери или велит показать язык. Тамара взяла отца за руку и просто держала. Перстень на её большом пальце оказался не серебряным, а стальным — дешёвый, с затёртым рисунком.

— Ты заснул? — спросила она.

— Нет.

— Точно?

— Тамара, точно.

— Варь, а ты?

— Не знаю. Начала засыпать. Потом он сказал…

— Что?

— Что пол холодный.

Тамара сжала отцовскую кисть. Григорий смотрел на скатерть.

— Раньше так Лида говорила? — спросила Тамара.

— Все так говорят, — ответила Варвара.

— Я знаю. Просто спрашиваю.

— Да. Говорила.

Отец вдруг поднялся. Стул проехал по полу, задев стену.

— Я ей не помощник, — сказал он.

— Кому? — спросила Варвара.

— Этому… тому, кто говорит.

Он начал ходить от окна к двери, коротко прихрамывая. Тамара не останавливала его. Варвара замечала подробности с ненужной отчётливостью: серый ворс на носке, скол на плите, маленькое пятно чая возле термоса. Как будто каждая вещь требовала, чтобы её запомнили прежде, чем что-то случится.

— Надо скорую, — сказала она.

— Звони, — ответила Тамара.

Разрешение прозвучало спокойно. Варвара растерялась: она ожидала возражений.

Отец остановился.

— Мне сейчас не плохо. Сейчас я нормальный.

— А минуту назад?

— Вот и объясни им про минуту назад. Я уже объяснял.

Варвара набрала номер экстренной службы. В сенях связь пропала; она вышла на крыльцо и повторила. Женщина на другом конце выслушала её, стала задавать вопросы. Есть ли боль, потеря сознания, нарушение движений, когда началось, какие лекарства принимает. Варвара возвращалась на кухню, спрашивала, снова выходила. Слова «голос умершей жены» она так и не произнесла. Сказала, что у пожилого человека внезапно изменилось поведение, он разговаривал необычно и раньше жаловался на память.

Пока её соединяли с районной службой, отец сам вышел на крыльцо. Встал рядом, придерживаясь перил. Варвара передала ему телефон.

Он назвал возраст, адрес и рассказал о провале памяти в августе. О голосе тоже рассказал. Без стыда, устало. Потом выслушал ответ и вернул телефон дочери.

Варвара договорилась о приезде. Ей сказали, что свободная бригада будет не сразу, и попросили оставаться с отцом, а при ухудшении звонить снова.

— Останемся, — сказала она.

В доме Тамара грела воду. Григорий сел на диван. Варвара принесла ему сухую рубашку и, отвернувшись к окну, дождалась, пока он переоденется.

— Я не хотел, чтобы ты вот так, — сказал он.

— Как?

— Ночью. С крыльца. По телефону.

Она взяла мокрую рубашку и повесила на спинку стула.

— А как ты хотел?

Он не ответил.

* * *

Машина приехала через час с небольшим. Всё это время они втроём сидели в комнате, разговаривая о том, что ещё можно рассказать врачу. Тамара помнила дни, которые отец путал, отец сердился, потом признавал. Варвара записывала на обороте магазинного чека. Ночью кассовая бумага казалась неприлично маленькой для того, что на ней приходилось уместить.

Приехали двое: мужчина с сумкой и водитель. Мужчина представился Денисом, попросил включить верхний свет и говорил с Григорием, почти не глядя на Варвару. Это ей понравилось. Отец был его пациентом, не предметом их семейного обсуждения.

Денис задавал вопросы, осматривал, измерял давление. Григорий отвечал связно, иногда с привычной усмешкой. Когда его попросили пройтись, он сказал, что с левым коленом чудес не обещает. Варвара смотрела, как отец идёт к окну и обратно, и чувствовала одновременно облегчение и предательство: только что она была уверена, что с ним происходит невозможное, а теперь он делал её рассказ похожим на каприз испуганной дочери.

Денис не отмахнулся. Сказал, что такой осмотр не объясняет весь эпизод, спросил о поездке в районную больницу. Отец отказался уезжать прямо сейчас, но согласился на повторное обследование днём. Они обсуждали это без крика. Варвара не стала говорить, что заберёт его силой.

На выходе она задержала Дениса.

— А голос? Может человек так менять голос?

— Я его тогда не слышал, — ответил тот. — Не буду угадывать по пересказу. Запишите, если повторится, и расскажите врачу точно так же. Только не пытайтесь специально вызвать.

— Вы нам не верите?

Он посмотрел на неё чуть внимательнее.

— Я верю, что вы испугались. И что у отца есть жалобы. Этого достаточно, чтобы им заниматься. Но одного объяснения у меня сейчас нет.

Варвара кивнула.

Водитель всё это время стоял у калитки. Когда они уходили, он посмотрел на освещённое окно Соколовых.

— Вы тут по одному не оставайтесь, — сказал он.

Варвара вскинула голову.

— Почему?

— Пожилой человек. Пока не разобрались.

Он сел в машину. Никакого другого смысла в его словах могло не быть.

* * *

После отъезда медиков отец уснул. На этот раз Тамара села возле дивана, а Варвара осталась на кухне. Смотрела на экран телефона, где сохранился таймер разговора, на фамилию в медицинской бумаге, на фотографии своей квартиры. В комнате, приготовленной для отца, стояла новая лампа. На полу лежал свёрнутый коврик, который она не успела постелить.

В городе была другая жизнь. У соседа сверху начинался ремонт, заказчица ждала кресло, в холодильнике испортится открытый творог. Отсюда всё это выглядело невероятным. Но стоило закрыть глаза, как Варвара снова слышала голос матери.

В половине четвёртого Тамара вошла за чаем.

— Я посижу до утра. Ты ложись рядом, на раскладушку. Мы её сейчас принесём.

— Я не хочу спать.

— Знаю. Но лучше попробуй.

Они вдвоём достали раскладушку из чулана. Варвара помнила её металлический щелчок, помнила, как в детстве боялась прищемить пальцы. Полотно посередине провисло, но держало.

Отец продолжал спать. Тамара застелила раскладушку, сама села на стул между двумя постелями.

Варвара легла, натянув одеяло до подбородка. В свете настольной лампы лицо Тамары было открытым и некрасивым: отвисшие веки, мелкие капилляры на щеке, припухлость под нижней губой. Совсем не лицо матери. От этого стало немного легче.

— Вы её знали? — спросила Варвара.

— Лиду? Знала. Мы одно время на кухне в школе работали. Я недолго, она потом ещё осталась.

— Она вас не любила?

Тамара удивлённо подняла глаза.

Варвара сразу пожалела о вопросе.

— Простите. Я не так…

— Мы ссорились из-за посуды, — сказала Тамара. — Она мне всё время переделывала. Я тарелки поставлю — она переставит. А потом я вернулась в швейный, и дружить стало проще.

Варвара невольно улыбнулась.

— Она блюдца не ставила стоймя.

— Потому что на ложки капает, — сказала Тамара.

В комнате было слышно дыхание отца. За стеной что-то скребнуло; наверняка мышь, которую он отказывался травить, потому что отравится соседский кот. Варвара закрыла глаза.

— Если я усну, вы меня не оставите?

Она сказала это почти шёпотом, чувствуя, как сгорает от стыда.

Тамара ответила сразу:

— Не оставлю.

Варвара ещё некоторое время следила за тихим стуком спиц. Потом звук начал отдаляться. Перед самым сном она услышала, как Тамара поднялась, прошла к дивану и поправила отцовское одеяло. Вернулась не сразу: постояла возле него.

Варвара уснула от этого обыкновенного промедления.

* * *

Утром на кухне пахло жареным хлебом.

Тамара стояла у плиты. Отец сидел у окна, в чистой рубашке, и резал яблоко. Варвара долго глядела на них из дверей. Солнце освещало край стола и маленькую тарелку, куда отец складывал кожуру. На ночь это не было похоже совсем.

— Уже девять, — сказал он. — Я хотел будить, Тамара не дала.

— А вы спали? — спросила Варвара.

— Сейчас пойду, — сказала Тамара.

— Я вас отвезу.

— Здесь пять домов.

Варвара подошла к окну. На улице мужчина, которого она вчера видела с подушками, разговаривал с Раисой. Он стоял в куртке, засунув руки глубоко в карманы. Лицо было молодое, почти мальчишеское, хотя борода делала его старше.

— Кто это?

Отец проследил за её взглядом.

— Родион. Ингин брат.

— Он вчера подушки носил.

— Помогает, — сказал отец.

Тамара выключила плиту.

Варвара заметила, как неподвижно держит она руку на ручке сковороды.

— Что?

— Ничего, — ответила Тамара. — Хлеб сними, пока не высох.

Родион поднял голову. Варвара в этот раз знала, что он видит её: солнце светило сбоку, стекло не отражало небо. Он улыбнулся и приложил ладонь к щеке, склонив на неё голову. Жест был понятный, шутливый: хорошо поспала?

Она отступила от окна.

Отец положил нож.

— Давай сегодня поедем, — сказал он.

Варвара обернулась.

— Со мной?

— С тобой. В город. Только сумку сам соберу.

Глава 4. Что брать с собой

Первым делом отец достал удочку.

Она была убрана в длинный потёртый чехол и лежала наверху шкафа. Григорий подцепил петлю тростью, которую держал только для таких случаев. Варвара шагнула помочь, но он уже поймал чехол и прижал к груди.

— На пару дней, — напомнила она.

— Знаю.

— У нас сейчас дождь обещают.

— Так я не растворюсь.

Он положил удочку на диван. Рядом уже лежали два свитера, бритва, зарядка от телефона и маленькая коробка с рыболовными крючками. Варвара решила не спорить. Каждая вещь, которую отец выбирал сам, делала его отъезд добровольнее.

Тамара ушла спать. Перед этим они договорились встретиться у машины перед дорогой. Она не стала провожать отца немедленно, обнимать у дивана или объяснять, как за ним следить. Только попросила позвонить вечером.

— Я телефон возле подушки положу, — сказала она. — Если что — звони. Но лучше, чтобы ничего.

Теперь отец стоял перед шкафом и разглядывал рубашки так внимательно, будто собирался на чужую свадьбу.

Варвара принесла сумку на колёсах. Ту самую, синюю. На нижней молнии прилипла паутина.

— Хорошая сумка, — сказал он.

— Ты хоть раз ей пользовался?

— Когда в больницу ездил.

Варвара расстегнула боковой карман. В нём лежал сухой пряник, завёрнутый в салфетку.

Она молча протянула отцу.

— Выкинь, — сказал он. — Это ещё с того раза.

Она пошла на кухню, выбросила пряник, задержалась у мусорного ведра. В прошлый раз он собирался в больницу один. Положил пряник, зарядку и рубашку, потом вернулся, поставил сумку в чулан. Ей тогда так и не позвонил. Не потому, что не мог: решил, что не надо.

Она вернулась и села на диван.

— Пап, я бы приехала. Даже с тем заказом.

Он переложил свитер.

— Приехала бы.

— Ты не веришь?

— Верю.

— Тогда зачем ты всё время…

Он обернулся. Не сердито, но Варвара остановилась.

— Я не всё время, — сказал отец. — Иногда мне хочется сначала самому. Не потому, что ты плохая дочь.

Она провела ладонью по диванному шву. Ткань на месте старой заплаты изменила цвет: материал под ней выцвел меньше.

— Я это не говорила.

— Ты так сидишь.

Они оба улыбнулись. Ненадолго, но стало легче дышать.

Отец достал с верхней полки кожаную папку. Варвара узнала ту, в которой хранились документы на дом, и внутренне напряглась. Однако из папки он вынул фотографию. На ней они втроём стояли у реки, и мать держала большой зонт, хотя дождя не было. У Варвары в руках — ведёрко с песком. Отец на снимке щурился и отворачивался от фотографа.

— Вот это возьму.

Варвара протянула руку.

— Я отсканирую. Она уже треснула.

— Потом.

Он положил фотографию между рубашками.

— Кто снимал? — спросила Варвара.

— Пётр. Тамарин.

Она подняла голову.

Отец закрыл шкаф.

— Мы тогда вместе ездили. Лида с Тамарой весь день из-за костра спорили. Одна говорит — дым в лицо, другая говорит — зато комаров нет. Ты со смеху чуть в воду не свалилась.

Варвара помнила эту фотографию наизусть. Тамара и её муж существовали за краем кадра, как деревья за спиной фотографа: ничего не значили, пока кто-то не назвал их.

— А я думала, мы одни.

— Нет. Нас много было.

* * *

Перед отъездом отец обошёл двор. Варвара шла за ним с ключами от машины, сначала торопясь, потом перестав.

Он проверил, плотно ли закрыт мешок с зерном, подложил доску под крышку ящика, отодвинул от стены мокрую лопату. Всё это можно было сделать за пять минут, но он задерживался возле каждой вещи. Варвара знала эту медлительность по людям, которые отдавали ей старое кресло: прежде чем позволить грузчикам вынести, они поправляли на нём подушку.

— Ты же вернёшься, — сказала она.

— Знаю.

Они дошли до яблони. У основания ствола стояла низкая табуретка, на ней — эмалированная миска. В миске плавали листья и два небольших яблока.

— Для птиц? — спросила Варвара.

— Для кота. Только птицы тоже считают, что для них.

— А кот где?

— Ходит. У Раисы ест. У меня спит, когда захочет.

Варвара посмотрела на окно зала.

— Спит?

Отец понял.

— Ему ничего.

— Почему?

— Не знаю, Варя. Ему ничего, и собаке ничего. Ты сейчас спросишь, почему собакой не караулить. Пробовали. Собака на чужих лает, на своего хозяина не всегда. И сама уснёт.

— А если камера? Я могла бы смотреть из города.

Отец поставил миску подальше от края.

— Кузьма ставил. Спроси у него.

— Не сработало?

— Спроси. Он лучше объяснит.

Она едва не рассердилась на очередной перевод разговора, потом заметила, как отец прижимает два пальца к виску. Не давит, просто держит.

— Голова?

— Не болит. Шумит немного. Сейчас пройдёт.

Варвара повела его обратно. Он не возражал.

У калитки стоял высокий фургон, грязный до дверных ручек. Возле открытого багажника женщина в спортивной куртке считала пустые овощные ящики. Волосы у неё были собраны в тугой хвост; изо рта торчал карандаш.