ОРБИТЫ ТИШИНЫ

– Центр, подтвердите фазу по пятому.

Илья отвечал:

– Подтверждаю. Отклонение в пределах.

– В пределах – это не значит хорошо.

– В пределах – это значит допустимо.

– Вот поэтому вас нельзя оставлять без присмотра.

Оператор рядом с Ильей усмехнулся. Илья сделал вид, что не слышал.

К вечеру они вышли вместе снова. Теперь уже без случайности. Просто оба задержались у дверей, оба проверили телефоны, оба ничего важного там не нашли.

На улице было сухо и холодно. Ноябрьский воздух еще не стал зимним, но уже умел напоминать о ней. Люди шли быстрее, чем днем, словно город подгонял их к домам. Витрины отражались в мокром асфальте, и в этих отражениях все выглядело чуть красивее, чем было на самом деле.

– Ты вчера не обернулся, – сказала Аня.

Илья сбился с шага.

– Ты видела?

– Нет.

– Тогда откуда знаешь?

– Потому что я тоже не обернулась.

Он хотел сказать, что это не доказательство. Что из двух одинаковых действий не следует одинаковая причина. Что люди могут не оборачиваться по множеству причин: усталость, гордость, неловкость, боязнь выглядеть смешно.

Он ничего этого не сказал.

– А хотела? – спросил он.

– Да.

Они дошли до светофора. Красный свет долго держал их на краю тротуара. Машины проходили перед ними ровным потоком, фары скользили по лицу Ани и исчезали.

– Я тоже, – сказал Илья.

Она не посмотрела на него сразу. Только когда загорелся зеленый, сказала:

– Ничего. Для первого раза достаточно.

С этого началась их странная привычка идти вместе после смены.

Они редко планировали это заранее. Иногда Аня писала: «Ты сегодня уходишь или ночуешь в шкафу с оборудованием?» Иногда Илья находил у себя на столе бумажку с нарисованным кривым спутником и подписью: «Объект требует выгула». Иногда они просто встречались у выхода и шли молча, как будто так было всегда.

Илья узнавал город заново.

До Ани он пользовался им, как пользуются схемой: дом, работа, магазин, метро, редкие маршруты по необходимости. Улицы существовали для перемещения. Кафе – для еды. Парки – для того, чтобы их обходить, если они не по пути.

Аня обращалась с городом иначе. Она сворачивала без предупреждения, останавливалась у витрин, читала объявления на столбах, замечала людей, собак, свет в окнах, трещины на фасадах. Она могла десять минут рассматривать старую вывеску ремонтной мастерской, потому что «буквы держатся честнее, чем половина современных конструкций». Могла купить горячие каштаны, обжечь пальцы и рассердиться на каштаны так, будто они нарушили договор.

– Ты все время смотришь, как будто проверяешь устойчивость мира, – сказал однажды Илья.

– А ты нет?

– Нет.

– Поэтому у тебя половина мира проходит без приемки.

Она говорила легко, но за этой легкостью часто стояло что-то острое. Илья не сразу научился понимать, когда она шутит, а когда прячет важное под шуткой. Иногда он пропускал. Иногда замечал слишком поздно.

Однажды они зашли в старый двор, где между домами росла огромная липа. Дерево было черным от дождя, листья почти облетели, на ветках висели мокрые пакеты и чьи-то забытые ленточки. Аня остановилась под ним и сказала:

– Здесь я когда-то потерялась.

– В этом дворе?

– Нет. Вообще.

– Это не ответ.

– Это лучший ответ.

Она села на низкий бетонный бордюр. Илья остался стоять.

– Я в детстве часто думала, что взрослые знают, куда идут, – сказала она. – Потом выросла и поняла, что они просто идут быстрее, чтобы никто не заметил.

– Не все.

– Ты, например?

– Я обычно знаю маршрут.

– Маршрут – не то же самое, что направление.

Он уже слышал от нее похожую фразу: стабильность и простота, информация и смысл, допустимое и правильное. Аня все время разделяла то, что он привык соединять. Иногда это раздражало. Иногда – пугало. Чаще всего – заставляло думать.

– А ты знаешь направление? – спросил он.

Она посмотрела вверх, на мокрые ветви.

– Нет. Но я хотя бы не делаю вид, что карта является местностью.

Он сел рядом. Бордюр был холодный.

– Ты всегда так говоришь?

– Как?

– Будто споришь с кем-то, кого здесь нет.

Аня улыбнулась, но не сразу.

– Может, так и есть.

– С кем?

Она провела пальцем по трещине в бетоне.

– С теми, кто считает, что если вещь работает, значит, все в порядке.

Илья хотел ответить, что работающая вещь – это уже немало. Что мир держится на людях, которые чинят, считают, проверяют, соблюдают инструкции, закрывают окна рисков до того, как кому-то придет в голову рассуждать о смысле. Но он уже понимал: спор будет не об этом.

– Ты не любишь системы, – сказал он.

– Люблю.

– Не похоже.

– Я не люблю, когда ими прикрываются.

Эта фраза осталась с ним. Тогда – как раздражающая, почти несправедливая. Позже – как предупреждение, которое он услышал слишком рано, чтобы понять.

Через несколько недель они впервые оказались у него дома.

Это произошло случайно и поэтому стало возможным. После смены начался ледяной дождь, такси не приезжали, метро встало на какой-то ветке, и Аня, промокшая до плеч, сказала:

– Если я сейчас поеду через весь город, меня можно будет сдавать в лабораторию как образец переохлаждения.

Илья жил ближе. Он предложил зайти обсохнуть так неловко, будто предлагал подписать рискованный акт. Аня посмотрела на него с интересом.

– Ковалев, ты сейчас зовешь меня домой или в санитарный шлюз?

– Домой.

– Тогда говори как человек.

Он сказал:

– Пойдем ко мне.

Квартира встретила их звоном поездов за окном и запахом пыли, которую Илья не замечал, пока рядом не появился другой человек. В прихожей стояли две пары одинаковых ботинок. На кухне – кружка, тарелка, контейнер с гречкой, пакет чая, сложенный так аккуратно, будто его тоже можно было поставить на учет.

Аня сняла мокрую куртку и огляделась.

– Тут живет одинокий прибор.

– Я не успел убрать.

– Я не про грязь. Грязь как раз человеческая. У тебя ее почти нет.

Он достал полотенце. Она взяла его, вытерла волосы, потом прошла к окну. Внизу по кольцу медленно проходил грузовой состав. Стекла задрожали.

– Ты из-за этого просыпаешься?

– Уже нет.

– А сначала?

– Сначала считал интервалы.

– Конечно.

Она сказала это без насмешки, почти мягко. Потом заметила на полке старый радиоприемник, разобранный наполовину.

– Работает?

– Нет.

– Почему держишь?

– Собираюсь починить.

– Давно?

– Три года.

– Значит, это уже не прибор. Это обещание.

Илья поставил чайник. Ему хотелось возразить, но вместо этого он спросил:

– Тебе чай крепкий?

– Очень.

– С сахаром?

– Нет. Сахар – это попытка договориться с плохим чаем.

Она села на кухне, завернувшись в полотенце, и вдруг стала выглядеть не как коллега, не как человек из соседнего блока, не как источник фраз, которые нарушают устойчивость мышления, а просто как женщина в его кухне. Мокрые волосы темнели у висков, пальцы покраснели от холода, на левом рукаве свитера была маленькая затяжка.

Илья почему-то почувствовал, что уже видел когда-то похожий жест: как человек держит чашку двумя руками, не греясь, а будто проверяя ее форму. Похожий поворот головы. Похожую спокойную точность в том, как взгляд задерживается на предмете, прежде чем перейти дальше.

Воспоминание возникло на краю сознания и сразу ушло. Не лицо, не место, не событие – только соотношение черт, почти музыкальное. Как мотив, который слышал давно, но не можешь назвать.

– Что? – спросила Аня.

– Ничего.

– Ты так посмотрел, будто нашел ошибку.

– Нет. Просто показалось.

– Что?

Он помолчал.

– Что я что-то вспоминаю.

– Про меня?

– Не знаю.

Аня не стала уточнять. Только отпила чай и сказала:

– Иногда лучше не ловить сразу. Пусть само всплывет.

В ту ночь она осталась не потому, что они так решили, а потому что дождь не кончался, одежда сохла медленно, а разговор неожиданно оказался длиннее вечера.

Они говорили о работе, о детстве, о тех странных вещах, которые люди обычно рассказывают либо слишком рано, либо уже никогда. Аня призналась, что в детстве разбирала будильники и радиоприемники, потому что ей казалось нечестным, что вещь работает, а ты не знаешь как. Илья рассказал, как однажды в институте трое суток не спал, пытаясь восстановить сигнал с учебного спутника, хотя преподаватель уже сказал, что данные потеряны.

– Восстановил? – спросила она.

– Частично.

– И что там было?

– Ничего важного. Тестовый маяк.

– Но ты все равно сидел трое суток.

– Он передавал.

– А ты принимал.

Она сказала это так, будто в этом была не техническая, а почти нравственная связь.

Позже они лежали рядом на узком диване, потому что кровать Илья предложить не решился, а Аня не стала помогать ему становиться смелее. Между ними оставалось немного пространства – достаточно, чтобы его можно было назвать приличием, и недостаточно, чтобы оно что-то защищало.

За окном шли поезда. Каждые несколько минут стекло едва заметно дрожало. Аня слушала.

– Похоже на низкую частоту.

– Угу.

– Ты правда все слышишь как параметры?

– Не все.

– А меня?

Он повернул голову.

– Тебя нет.

– Почему?

– Не получается.

Она улыбнулась в темноте.

– Хорошо.

Первый поцелуй случился утром.

Илья стоял у плиты и пытался сделать яичницу так, чтобы она не выглядела как результат технической аварии. Аня сидела на подоконнике в его сухой рубашке – синей, с вытертым воротником, слишком большой для нее – и критиковала процесс.

– Ты слишком серьезно относишься к яйцам.

– Их легко испортить.

– Почти все легко испортить. Это не причина смотреть так трагически.

Он обернулся, чтобы ответить, и увидел ее в этой рубашке, с чашкой в руках, на фоне серого утра и железнодорожного круга за окном. И снова это странное чувство узнавания прошло через него: не как память, а как совпадение с чем-то уже существующим внутри.

Аня заметила.

– Опять?

– Да.

– Что ты все время вспоминаешь?

Он подошел ближе.

– Не знаю. Но это не мешает.

– Чему?

Вместо ответа он поцеловал ее.

Получилось неуклюже. Он слишком долго думал о расстоянии, о ее реакции, о том, куда деть руки. Аня сначала замерла, потом тихо засмеялась прямо у его губ.

– Ты даже целуешься так, будто ждешь подтверждения команды.

– И?

– Подтверждаю.

После этого их отношения стали фактом, но не стали простыми.

Илья быстро понял, что Аню нельзя «встроить» в расписание. Она не сопротивлялась порядку, но не позволяла порядку заменять жизнь. Могла прийти к нему поздно вечером с пирожками и сказать: «Мы идем смотреть на реку», хотя у него был недописанный отчет. Могла обидеться не на резкое слово, а на его отсутствие. Могла три дня не говорить о важном, а потом внезапно спросить:

– Ты вообще замечаешь, когда я ухожу внутрь себя?

Он тогда ответил:

– Я не всегда понимаю, что это значит.

– Это значит, что меня надо позвать.

– Как?

– По имени, Илья. Иногда люди откликаются на имя.

Он запомнил. Не сразу научился.

Аня тоже училась рядом с ним – терпению, хотя терпение не было ее сильной стороной. Она злилась, когда он превращал чувства в объяснения. Он замыкался, когда она требовала от него слов, которых у него не было. Они ссорились из-за ерунды: немытой чашки, несказанного «спокойной ночи», его привычки отвечать на сообщения одним словом, ее привычки задавать вопрос и сразу понимать ответ раньше него.

Однажды она ушла среди вечера.

Не хлопнув дверью. Просто надела куртку.

– Ты куда? – спросил он.

– Домой.

– Почему?

– Потому что я сейчас начну говорить жестоко, а потом буду права по форме и неправа по сути.

– Останься.

– Скажи зачем.

Он молчал слишком долго.

Аня кивнула.

– Вот поэтому и ухожу.

Она вернулась утром. С пакетом хлеба, злым лицом и красными от холода руками.

– Я все еще злюсь, – сказала она с порога.

– Я понял.

– Нет, ты зафиксировал. Понять – другое.

– Я попробую.

– Ладно. Это уже ближе к человеку.

Они ели хлеб с маслом прямо на кухне. Потом она положила голову ему на плечо так внезапно, что он не сразу решился дышать.

– Я не хочу тебя переделывать, – сказала она.

– Похоже иногда.

– Я хочу, чтобы ты был здесь, когда ты здесь.

Это стало одной из ее главных претензий и одной из главных просьб. Илья присутствовал физически, но часто оставался внутри своих схем, коридоров риска, допустимых отклонений. Аня вытаскивала его оттуда не всегда бережно. Иногда – резко, почти грубо. Но все чаще он понимал, что возвращаться есть куда.

Весной они поехали в Рыбинск.

Аня выбрала поездку внезапно. Увидела фотографию замерзшего водохранилища в каком-то журнале и сказала:

– Хочу туда.

– Зачем?

– Посмотреть, как большое притворяется твердым.

– Это опасная формулировка.

– Поэтому ты и едешь.

Гостиница была плохая. В коридоре пахло сыростью, батарея в номере стучала так, будто внутри сидел маленький злой слесарь, а окно не закрывалось до конца. Илья предложил поискать другое место. Аня сказала:

– Нет, это честная гостиница. Она сразу сообщает, что будет плохо.

Утром они пошли к воде. Лед тянулся до горизонта, серый, матовый, с темными полосами трещин. Ветер бил в лицо. Аня спрятала руки в рукава и долго молчала.

– Красиво? – спросил Илья.

– Страшно.

– Хочешь уйти?

– Нет.

Она стояла рядом с ним, маленькая на фоне огромного льда, и Илья вдруг подумал, что в ней есть качество, которое он не умеет назвать: способность смотреть на страшное, не делая его меньше. Не украшать, не объяснять, не отводить взгляд.

На обратном пути они купили пирожки с капустой у вокзала. Илья уронил свой в снег и почти серьезно сказал:

– Теоретически, если слой свежий…

Аня засмеялась так громко, что женщина у ларька обернулась.

– Снег стерильным не считается, Ковалев.

– Ты не дала закончить расчет.

– Некоторые расчеты надо останавливать до завершения.

Он тогда тоже засмеялся. Не потому, что фраза была особенно смешной. Потому что Аня смеялась, потому что ветер бил в лицо, потому что пирожок дымился в снегу, потому что жизнь внезапно оказалась не задачей, которую нужно решить, а местом, где можно стоять.

В электричке она уснула у него на плече. Илья два часа не двигался. Рука затекла, шея заболела, за окном тянулись поля, станции, редкие огни. Он мог осторожно переложить ее голову, но не стал. Ему казалось, что это и есть обещание – не произнесенное, не оформленное, но настоящее: выдержать неудобство ради того, чтобы другой человек мог спать спокойно.

Позже Аня скажет, что он обещал увезти ее куда-нибудь надолго. Он будет спорить с собой: говорил или нет. Но, возможно, обещания иногда возникают именно так – из молчания, из неподвижной руки, из того, что ты не исправил положение, потому что кому-то рядом было хорошо.

Летом Аню впервые отправили на «Берег-7» ненадолго – на подготовительные работы. Она вернулась загорелая, раздраженная и полная историй о том, как местные техники называют антенну «бабушкой», потому что она «скрипит, но все слышит».

– Там пыль везде, – рассказывала она, сидя на полу у Ильи дома и разбирая сумку. – Пыль, пластик, старые шкафы, люди, которые делают вид, что оборудование само знает, как ему жить.

– Ты всех построила?

– Я была вежлива.

– То есть да.

Она бросила в него свернутыми носками.

Из сумки выпала его синяя рубашка.

Илья поднял ее.

– Это моя.

– Уже спорно.

– Когда ты взяла?

– В Рыбинске.

– Зачем?

– Она удобная.

– И все?

Аня посмотрела на него с вызовом.

– Нет. Еще она пахла тобой, а я иногда скучаю. Доволен?

Он не знал, что сказать. Она выхватила рубашку обратно.

– Вот поэтому я такие вещи и не говорю. У тебя лицо сразу становится как у человека, которому дали незарегистрированный прибор.

Он сел рядом.

– Я тоже скучаю.

– Когда?

– Когда тебя нет.

– Великолепно. Технически безупречно.

– Аня.

Она повернулась.

Он редко произносил ее имя отдельно. Обычно в разговоре имя было не нужно. Но после той ее фразы – «люди откликаются на имя» – он иногда пробовал. И каждый раз видел, что это действует не на нее одну.

– Я правда скучаю, – сказал он. – Просто не всегда успеваю понять это до того, как ты возвращаешься.

Она долго смотрела на него. Потом сказала:

– Ладно. Это почти красиво. Не испорть продолжением.

Он не испортил.

Осенью они стали жить почти вместе, хотя никто этого не объявлял. У Ани в его квартире появилась зубная щетка, потом свитер, потом книги, потом маленькая чашка с отколотой ручкой, которую она принесла откуда-то и отказалась выбрасывать.

– Она же битая, – сказал Илья.

– Она функциональна.

– Ты используешь мои слова против меня.

– Я давно готовилась.

Иногда Аня говорила по телефону с матерью. Илья не вслушивался, но голос из трубки однажды донесся до кухни – спокойный, низкий, с той же странной точностью пауз. Он замер, держа нож над хлебом.

– Да, мам, – сказала Аня в комнате. – Нет, он не зануда. То есть зануда, но полезная. Да, ест плохо. Я слежу.

Илья положил нож.

Опять возникло это неясное узнавание. Не воспоминание даже, а слабый внутренний отклик, как если бы где-то далеко замкнулся старый контакт. Женский голос в трубке, интонация, короткое «хорошо», произнесенное без лишней мягкости. Ему показалось, что он уже слышал это раньше – в другой комнате, в другом возрасте, при другом свете.

Аня вышла на кухню.

– Что с тобой?

– Ничего.

– Ты побледнел.

– Просто устал.

Она прищурилась.

– Ты когда врешь, становишься очень аккуратным.

– Я не вру.

– Значит, не знаешь, что правда. Это хуже.

Он хотел спросить о матери: где она живет, кем работает, почему ее голос показался ему знакомым. Но вопрос выглядел бы странно. Слишком личным и одновременно слишком неясным. Он отложил его, как откладывал все, что не мог сразу сформулировать.

Потом темы сменились. Чайник закипел. За окном прошел поезд. Аня стала рассказывать про ошибку в документации пятого канала, которую ей прислали на проверку. Жизнь снова стала обычной.

Но где-то внутри Ильи осталось маленькое незакрытое окно.

Зимой все начало меняться быстрее.

«Весту» готовили к очередной модернизации, хотя все понимали, что система стареет и держится на слоях временных решений. Аня все чаще задерживалась на работе, спорила с отделами, возвращалась поздно, сбрасывала ботинки в прихожей и говорила:

– Если еще один человек скажет «оно же работало раньше», я начну кусаться.

Илья отвечал:

– Не оставляй следов. По ним найдут.

Она смеялась, но усталость накапливалась. Иногда он видел, как она сидит ночью над схемами, подперев лоб ладонью. Красный карандаш, блокнот, холодный чай. Он предлагал помочь. Она иногда соглашалась, иногда отмахивалась.

– Ты слишком веришь центральным логам, – сказала однажды.

– Потому что они центральные.

– Прекрасная религия.

– А ты слишком веришь локальным наблюдениям.

– Потому что на месте обычно видно, где врут документы.

Они спорили о пятом канале, о фазовом резервировании, о том, можно ли оставлять старый контур без полного сброса. Илья считал риск допустимым при правильном мониторинге. Аня считала, что слово «допустимый» слишком часто используют люди, которые не будут стоять рядом, когда что-то загорится.

– Ты драматизируешь, – сказал он.

Она замолчала.

Это было хуже любого ответа.

– Аня.

– Нет.

– Я не хотел…

– Хотел. Просто не в том смысле, за который можно извиниться.

Она закрыла блокнот.

– Ты не понимаешь, что меня пугает. Не ошибка. Ошибаются все. Меня пугает, когда умные люди заранее готовят себе фразу, почему ошибка была допустимой.

Илья почувствовал раздражение.

– Ты говоришь так, будто я заранее хочу кого-то убить.

Аня посмотрела на него долго и устало.

– Нет. Ты говоришь так, будто заранее хочешь быть невиноватым.

Эта ссора длилась недолго. Они помирились вечером, неловко, без красивых слов. Аня подошла первой, обняла его со спины и сказала:

– Я тоже бываю несправедливой.

Он накрыл ее руки своими.

– Бываешь.

– Сейчас ты должен был возразить.

– Я учусь быть честным.

Она ткнулась лбом ему между лопаток.

– Ненавижу прогресс.

Но после той ссоры что-то осталось. Не трещина – скорее отметка на шкале, до которой потом можно будет дойти снова.

Когда Аню отправили на «Берег-7» уже официально, на две недели, они оба сделали вид, что это обычная командировка.

Она собирала сумку вечером. Клала вещи быстро, не проверяя список, потом вытаскивала обратно, ругалась, снова клала. Синюю рубашку Ильи бросила сверху.

– Она тебе зачем? – спросил он.

– Для устрашения местных.

– Рубашкой?

– Скажу, что если они не дадут мне полный доступ к блоку коррекции, приедешь ты и будешь объяснять им регламент.

– Жестоко.

– Я умею.

Он стоял у двери, чувствуя, что должен сказать что-то правильное. Не «пиши», не «позвони», не «смотри по нагрузке». Что-то человеческое. Аня застегнула сумку и посмотрела на него.

– Что?

– Ничего.

– Илья.

Он выдохнул.

– Я заберу тебя с вокзала в пятницу.

Она чуть удивилась. Потом улыбнулась.

– Смотри-ка. Почти человек.

– Без гарантий. Если смены…

Улыбка исчезла не сразу. Сначала стала меньше. Потом ушла совсем.

– Не продолжай, – сказала она.

Он понял, что уже испортил.

– Я просто хотел сказать, что если будет аварийный график…

– Да. Конечно. Система может потребовать.

– Это работа.

– Я знаю.

Она застегнула сумку до конца.

– Аня.

– Все нормально.

Это была одна из самых опасных ее фраз. Она означала не норму, а то, что человек устал объяснять, где именно больно.

Утром она уехала. На прощание поцеловала его быстро, почти буднично.

– Не забывай есть.

– Ты тоже.

– Я серьезно.

– Я тоже.

Она задержалась у двери.

– Илья.

– Да?

– Если что-то будет не сходиться, не жди, пока станет красиво по протоколу.

Он хотел улыбнуться, но она не улыбалась.

– Хорошо, – сказал он.

– Нет. Не «хорошо». Услышь.

Он кивнул.

– Услышал.

Она посмотрела так, будто проверяла, правда ли. Потом ушла.

Первые дни командировки проходили обычно. Аня писала коротко: «Тут пыль», «Пятый опять чудит», «Местный кофе – преступление», «Твоя рубашка официально лучше гостиничного отопления». Илья отвечал тоже коротко, но старался добавлять лишнее слово, чтобы она не говорила потом про служебные уведомления.

На четвертый день она прислала фотографию аппаратной: старые шкафы, кабели, лампа под потолком, ее рука в кадре с поднятым большим пальцем. Подпись: «Если это место выжило десять лет без меня, то еще неделю потерпит».

Он написал: «Не геройствуй».

Она ответила: «Не командуй из теплого Центра».

Потом: «Скучаю».

Он смотрел на это слово долго. Написал: «Я тоже».

Стер.

Написал: «Возвращайся».

Стер.

В итоге отправил: «Я тоже скучаю».

Ответ пришел не сразу: «Зафиксировано. Неожиданно пригодно к жизни».

В последний вечер перед аварией они говорили по телефону.

Связь была плохая. Голос Ани шел с задержкой, иногда пропадал. На заднем плане кто-то двигал металлический шкаф, ругался, хлопала дверь.

– Ты устала, – сказал Илья.

– Гениальная диагностика.

– Серьезно.

– Я злая, грязная и хочу домой.

– В пятницу.

– Ты заберешь?

Он посмотрел на график смен на экране. Там была перестановка: ночное дежурство, спорный участок, «Веста-4» в наблюдении. Ничего критического. Но достаточно, чтобы не обещать уверенно.

Он мог сказать «да». Мог сказать: «Конечно». Мог закрыть график и решить потом.

Вместо этого сказал:

– Посмотрим по сменам.

На линии стало тихо.

Не совсем тихо – шум станции оставался, кто-то говорил далеко, трещала связь. Но Аня молчала.

– Ань?

– Да. Поняла.

– Я не сказал, что не приеду.

– Ты сказал именно то, что сказал.

Он устал. Она устала. Между ними стояли километры, графики, старые аппараты, недосказанное, его вечная осторожность и ее вечная просьба выбрать не потом, а сейчас.

– Давай не будем, – сказал он.

– Не будем.