скачать книгу бесплатно
– А что они просят? – вмешалась Анастасия. Гид ее раздражала.
– Кто?
– Эти женщины.
Гид уже слегка обнажила плечи для загара, приспустив бретели и сняв платок.
– Разное. Я вожу русские группы. Ну, любви: кто сами замуж хотят, кто – чтобы дочери удачно вышли, все по-разному. Кто-то детей просит, Бог не всем детей дает. Детей надо заслужить.
– А у вас есть дети?
– Сын, – почему-то обиделась гид.
Анастасия хотела спросить: «А чем заслужили?» – но удержалась и не спросила.
Таверна в деревне оказалась запертой, на дверях висело рукописное объявление на греческом, сама деревня спала мертвым сном. Они оставили машину и пошли пешком. Склад старой техники, на склоне кладбище и роща хурмы. На маленькой площади рос огромный каштан, распустив павлиньим хвостом листья. Под ним, как под зонтом, стояла маленькая белая церковь. Они уже хотели уезжать, когда к церкви подъехал автобус, оттуда выскочил маленький мужчина в черном костюме, принял трость, и следом, опираясь на его руку, вышел старый священник и отпер церковь.
Молодой подошел к машине и жестами попросил Павла о помощи.
В автобусе между сиденьями стоял узкий, как лодка, стол. Павел и мужчина потащили стол в церковь. Анастасия вошла следом.
Внутри было темно и прохладно, как во сне. Священник с палочкой зажигал у икон свечи.
У алтарных ворот в серебряном окладе по самые глаза, словно в доспехах, икона Божьей матери со строгим непримиримым лицом взглянула на Анастасию черными скорбными глазами, и та вздрогнула. Мужчина внес огромный букет белых лилий и выронил из рук.
Анастасия погладила оклад рукой. Павел, дежурно перекрестившись перед иконой, прошептал на ухо: «Пойдем, сейчас внесут гроб». Он пах лилиями, и его ладони были мокрыми.
Они торопливо прошли мимо пустого стола и лилий. Мужчина из автобуса стоял на крыльце, расстегнув ворот черной рубашки, и курил.
– Погиб мальчик семнадцати лет. Он не из этой деревни. Везут из Афин. Его сбил русский отдыхающий. – В глазах мужчины не было горя, только деловитость и скука. – Я не родственник, – пояснил он Павлу, – попросили помочь.
Всю обратную дорогу они не разговаривали. Павел был мрачным, раздраженным. В отеле быстро принял душ и лег.
Что с тобой? Ничего. Устал. Анастасия не могла оставаться в номере: болела голова, прежняя тоска накатывала дурнотой.
– Я пойду прогуляюсь.
– Иди, – равнодушно отозвался Павел.
Темнело по-южному рано, уже горели фонари, столики у кафешек почти все пустовали, и в магазинах, предлагавших одинаковые товары – украшения, платки, купальники, шлепки, ласты, – тоже было безлюдно.
В детском магазине продавались смешные маленькие платья и тканевые туфельки меньше ладони. Она вспомнила о недавно крещенной Марии, купила ей те самые туфельки, крохотные панталоны с кружевами, рубашку с вышивкой и соску с бычком – наверное, родственником Минотавра.
Маяк впивался в море бледно-зелеными стрелами лучей. На яхтах вокруг пристани кипела жизнь. Анастасия рассматривала чужую жизнь, как трейлеры фильмов. Вечеринка: официант в белой сорочке разливает шампанское, крутится вентилятор, смеются дамы в вечерних платьях. Семейная идиллия: пожилой мужчина, его жена и мать жены пьют холодное белое вино и играют в карты. Вечерний покой: мужчина пьет кофе, женщина делает маникюр. Она посмотрела на Анастасию, и той стало неловко, словно она пришла на вечеринку, где ее не ждали.
В таверне Николая сидела за рюмочкой граппы Татьяна.
– Погода портится, – объявила она, – а мне еще до дома двадцать минут на велосипеде.
Ее ждал старый слепой муж, и Татьяне не хотелось домой.
– Это он сейчас старик, а был крепкий мужик такой, хозяин оливковой плантации. Я работала у него, собирала маслины. В девяностые сбежала с маленькой дочерью от голодной жизни, муж-алкоголик, без просвета, вот вы не знаете, что это такое – пьющий муж. Это горе. Это страх, это голод. У вас такой хороший муж. Красивый, ласковый. А детей нет?
– Детей нет.
– Что ж. – Татьяна поежилась. – Я забыла, что такое холод, хотя родилась в Мурманске. Белые ночи, северное сияние, снег, морозы под минус пятьдесят. Я даже зимой купаюсь в море: мне жарко.
Десять лет назад муж продал дело младшему брату, но Татьяна работает и у брата, и в гостинице. Без дела скучно. А дочь выросла, живет в Афинах.
Татьяна задумалась, ушла в прошлое.
– Вот, – вспомнила Анастасия, – это наш с Павлом запоздалый подарок на крестины.
– Прелесть какая! Вы молодчина! – Татьяна восторженно умилялась нарядам, но тут же загоревала: – А у хозяйки какое горе! Погиб внук в Афинах, а хоронили в соседней деревне: в местном храме чудотворная икона Божьей матери, у этой иконы его мать и вымолила. Ну, надо ехать, уже поздно.
Татьяна вскочила на велосипед, бодрая, легкая, понеслась к своему греку.
Анастасия вспомнила о матери, они ровесницы с Татьяной.
У матери давление с утра, больное сердце, лежит до вечера, плачет по пустякам, обижается. Все ее переживания касаются только собственной старости. Анастасия уезжала от матери с тяжелым сердцем и долго не могла разгрузить душу. В старости матери, как в Кощеевом яйце, хранилась игла и ее старости, и смерти.
Когда-то Настя приходила из школы после второй смены в темный и пустой дом – мама была на работе, – разогревала суп и ела без удовольствия, а потом наступал тяжелый темный час: казалось, что мама не придет и она останется одна в этом мире. Но мама приходила, а с ней и радость, и спокойствие: уроки сделаны, посуда вымыта, давай пить чай с конфетами.
И вот он, этот час, наступал на Анастасию всерьез. Они даже перестали ссориться, изводить друг друга. Старость съедала все чувства.
А еще два года назад они ссорились по-настоящему, горячо. Мать высказывала Анастасии, что та эгоистка, а та упрекала в эгоизме мать: «Оставляла меня у бабушки неделями, устраивая свою личную жизнь, а сейчас просишь меня – то массаж тебе, то в квартире убраться».
– Да, – сказала мать, – ты жалеешь только себя, ты привыкла так жить, саму себя обслуживать.
– Привыкла? То есть я сама выбрала это?
Мать поджала губы:
– Как ты со мной разговариваешь? Я тебя с рук не снимала, жопу подтирала.
– А скоро я тебе буду жопу подтирать.
– Я лучше отравлюсь, но не допущу этого.
Как тогда стучало сердце! Как она плакала, как жаловалась Павлу: «Разве я эгоистка? Разве я виновата, ведь она прямым текстом говорит мне, что я сама виновата».
Павел утешал: какие вы глупые. Давай Ирину Анатольевну завтра на чай пригласим. Ну ее.
И все-таки позвали. Пили чай. Анастасия подлизывалась:
– Мама, ты любишь чай, попробуй с мятой и лавандой, успокаивает.
– Мне не надо, я и без успокоительных справляюсь.
Но тогда в той палате никого не могла видеть, кроме мамы, даже Павла.
Как мать смотрела на нее, как гладила ее ноги, руки, словно они вернулись в то время, когда Анастасия была младенцем. Мать выхаживала ее, как в первые дни жизни.
В номер ей хотелось зайти как можно тише, но от граппы кружилась голова. Анастасия перепутала выключатели и включила свет в комнате вместо кухни, в ванной уронила шампунь.
Она легла на краешек кровати. Павел лежал на расстоянии вытянутой руки, рядом, а мог бы спать где-то за тысячи километров от нее. Его тело она знала наизусть: изменение его очертаний в точных значениях на весах, волосы на груди, под мышками, родинки даже в самых интимных местах. Но о чем он думает, она давно не знала.
– Ты пьяная?
– Да!
– Тогда не дыши на меня.
– Ты меня любишь?
Ничего не ответил. Притворился, что заснул. А может, и правда заснул. Погладила его по спине, по волосам. Он лежал неподвижно, но его тело отзывалось, дышало по-другому. Он повернулся и поцеловал ее.
Анастасия проснулась в десять утра, Павла не было в номере. Он вернулся, когда она одевалась к завтраку. Где ты был? Ходил гулял, я взрослый человек, я что, не имею права. Анастасия не попросила Павла завязать завязки на спине, как обычно, когда надевала его любимое платье. Ей казалось, что Павел сожалеет, она чувствовала спиной его взгляд – любяще тихий, она обернулась, желая мириться, но Павел сидел за ноутбуком и не смотрел на нее. Мне поработать нужно, я уже позавтракал.
Анастасия не стала ни о чем расспрашивать, выпила кофе у бассейна, там же накрывали к завтраку. На одном из шезлонгов лежала книга. Анастасия подошла, посмотрела. Шведские буквы. Первое слово – осень, а второе она не вспомнила. В бассейне сосредоточенно плавал мужчина, от бортика к бортику. Анастасия ему улыбнулась, он помахал рукой.
Море было тихое и прозрачное, несмотря на предостережения Татьяны, и в нем так четко были видны маленькие рыбки, словно они отражались в зеркале. Вчера Татьяна вспомнила, что они называются барбуни, надо сказать Павлу, у Николая порция в сто грамм за восемь евро, а у рыбаков – за килограмм.
Чистый солнечный свет, словно рафинированное подсолнечное масло, лился над морем.
С пляжа унесли почти все лежаки, осталось несколько у прибрежного кафе. Анастасия попросила официанта отнести один на пляж. Отец с сыном лет восьми-девяти выкорчевывали из песка зонты. Конец сезона.
Мальчик что-то спрашивал детским нежным голосом, отец отвечал, она заснула под гул их голосов, а проснулась от смеха. Две девочки в одинаковых купальных трусиках и с одинаковой стрижкой играли в мяч, младшая никак не могла поймать и почему-то хохотала.
Две упитанные старухи в одинаковых панамах, но в разных купальниках разместились рядом под единственным уцелевшим зонтом, смотрели на море и синхронно курили. Поодаль от них на песке сидела третья, еще крупнее, с маленькой детской сумочкой. Те две – шары туловищ на тонких ножках, – словно экзотические птицы, не сняв шляп, зашли в воду по шею и замерли, не собираясь никуда плыть. Официант тем временем принес им по маленькой бутылочке узо. Выйдя на берег, они достали из дамских сумочек бутерброды – белый хлеб с колбасой, выпили. Старухи заметили, что Анастасия их разглядывает, замахали руками: идем к нам. Анастасия поблагодарила их, но приглашение не приняла.
Ей уже не хотелось лежать на солнце, не хотелось купаться, но она заставила себя войти в море, после солнечного тепла неожиданно холодное, постояла в нерешительности и поплыла. На мгновение Анастасия подумала: а вдруг если плыть и плыть до изнеможения, то все, что заставляло ее страдать, останется на берегу?
Море теряло приветливость, расширялось вширь и вглубь, поглощало берег, как горе душу, равнодушное, страшное; где-то там, на дне, беззвучно поедали друг друга рыбы и колыхались косматые слизкие водоросли. Ей стало страшно, и она развернулась обратно.
Гречанки всё сидели на песке, расставив ноги, выпятив животы, как маленькие девочки, приготовившиеся катать мяч, совсем не заботясь о внешней привлекательности. Ей захотелось к ним, к этим женщинам, у которых, наверное, все прошло, отболело, и они живут, ни о чем не тревожась. Официант, услужливо ожидавший заказ в пустом кафе, перечислял, какие есть вайн. Анастасия отказалась от вина, только кофе, если дамам, она показала на старушек рукой.
Официант подошел к ним, перевел, те улыбались, благодарили жестами: мол, прости, но мы все, очень жаль, отпировали.
Третья все так же прижимала к животу свою маленькую сумочку, как собачку, но Анастасия успела увидеть, как она достала чупа-чупс, розовый, и облизала, как ребенок.
Анастасия вернулась в гостиницу к обеду. Солнце внезапно ушло, как и предсказала Татьяна, заволновался ветер, купола зонтов издавали хлюпающие звуки, словно крылья летучих мышей.
Павел в рубашке и шортах лежал перед бассейном, в окружении пустых лежаков. В гостинице стояла церемонная тишина без внешних следов траура, но казалось, что кто-то заперся в комнате и беззвучно плачет.
Анастасия шепотом рассказала Павлу, хотя никто бы и так не услышал, о горе, постигшем хозяйку, все, о чем вчера поведала Татьяна. Какое несчастное совпадение – крестины и похороны.
Павел видел, как хозяйка с чемоданом села в такси, а после приехала младшая сестра хозяйки, тоже старушка, да-да, ее Анастасия видела на завтраке. Павел потерся носом о ее щеку, понюхал кожу: пахнет водорослями. Небритый светлый подбородок (он никогда не брился на отдыхе), ярко загорелое лицо, и на этом лице особенно светлые, особенно добрые глаза.
Анастасии хотелось говорить с ним, она соскучилась, словно они давно не виделись.
Она рассказала ему об одинокой женщине с маленькой сумочкой на пляже. «Она, наверное, хотела кого-то убить. Я ушла, а она еще там сидит». А он ей про нового постояльца. С книгой? Павел не обратил внимания, с книгой или без книги. «Может быть, он как раз и есть тот таинственный человек, которого поджидает твоя старуха, чтобы пристрелить одним выстрелом». Они смеялись. Где-то горе, но не их горе.
Павел предложил развеяться в Нафплионе, он был ближе всего: посидеть в кафе, где подают марципановые трубочки, кофе в граненых стаканах, воду в кувшине с листьями мяты и огурцом.
Анастасия поднялась в номер переодеться. Телефон Павла лежал на кровати, на зарядке, на экране напоминание – третье октября, 13:00, Мавританова, УЗИ. Анастасия не сразу поняла, будет или было. Мгновенно отяжелело сердце, словно внутри заплакал испуганный ребенок. Ей хотелось позвонить Лизе и обо всем расспросить, но Анастасия не знала пароль от телефона.
Она вышла на балкон. Увидела Павла, он все так же лежал у бассейна. Сверху доносилось мяуканье. «Это ваш кот?» Подняла голову. Высокий мужчина с бородой и в очках держал в руках кошку. Она не вспомнила, как будет по-английски «местная». Пыталась объяснить, но махнула рукой. Мужчина опустил кошку, и та мгновенно прыгнула на дерево и по ветвям, привычной дорогой, спустилась к Анастасии. На балконе стояла ее миска с кормом. Анастасия привязалась к кошечке, даже хотела забрать ее домой, но у Павла была аллергия на кошачью шерсть.
Кошка доела корм, разлеглась на балконе. Анастасия гладила ее худое тельце, теплое от солнца и еды.
Павел, не скрывая раздражения, стучался в номер. Ну ты где? Анастасия отдала ему телефон: ты забыл. Павел быстро посмотрел на экран, Анастасия на Павла. Потом поговорим, вечером, подумала она. Павел заметил ее взгляд, заискивающе спросил: «Ты хорошо себя чувствуешь? Ты бледная». За беспокойством о ее самочувствии неуклюже прятался другой вопрос: ты прочла, ты знаешь, и что теперь? За двадцать лет научились читать по лицам, и она сделала вид, что не знает, не обратила внимание: «Все хорошо. Перележала на солнце».
В Нафплионе зашли в аптеку: у Анастасии разболелась голова. Провизор с пышными густыми усами не понимал, какое им нужно лекарство.
Павел набрал в переводчике. Провизор спрятался за шторку, вернулся с коробочкой: вот. Вместо привычных таблеток бумажные конвертики с порошком. А нормальных лекарств нет? Провизор на своем языке – греческо-английском, с применением жестов, забубнил, вручил брошюру и показал пальцем, мол, вот тут все есть, читайте.
Порошок был желтого цвета и кислый на вкус. Наверное, аскорбинка. Павел суетился: вдруг это отрава, не пей. Но боль постепенно стихала, а с ней успокаивалось сердце, уже не стучало так.
Анастасии уже не хотелось – так остро, жгуче – говорить о Мавритановой. Еще неделя отпуска, зачем выяснять сейчас, лучше там, в Москве, третьего октября.
Они сидели на скамейке напротив школы. На окнах разноцветные буквы греческого алфавита, и через буквы мелькали головы детей, учительница в длинной юбке ходила по кругу, шли занятия. Какой у них урок? Сколько там учеников? Семь, – угодливо посчитал Павел.
Анастасия взяла Павла за руку.
В кафе уже знакомая официантка принесла им пирожные, Павел заказал с избытком. Он не удержался и оглядел официантку: короткие шорты, стройные ноги, молодая, свободная, вся жизнь еще впереди. Анастасия стеснялась носить короткое, имея то же преимущество – стройные ноги, находила недостатки, пряталась в длинное, вот и теперь тоже в длинном платье.
Павел, чтобы прервать молчание, зачем-то сказал:
– Жалко того парня, а ведь нашему сыну тоже могло быть семнадцать.
Ее поразило, что он забыл. Не семнадцать – десять. Не сыну, а дочке. Сейчас ей могло бы быть десять, и она могла бы играть в мяч на пляже с теми двумя. Конечно, она бы стеснялась, если бы походила характером на Анастасию, попроситься принять в игру, и Анастасия сама бы ненавязчиво познакомила ее с девочками. Это Аня, такое она выбрала имя. Паша не знал.
Но не сказала. И еще не сказала, что если так все примеривать на себя, то их гипотетический сын тоже мог бы погибнуть в семнадцать. И как можно сравнить настоящее горе – жил мальчик и вот его нет – и пустое сожаление. И не напомнила, хотя хотелось, что его, Павла, существование без детей бессмысленно. Хотя вот он существует, сытый, проводит отпуск в Греции, ест пирожные, а тот мальчик, где он, его больше нет. Есть ли тут смысл?
Пес, карауливший их у таверны, вскочил, как только они вышли, и побежал за ними, выпрашивая новую порцию еды, хотя они уже поделились курицей и даже хлебом: пес не брезговал ничем.
Он был похож на давнего поклонника Анастасии. Его звали Гришей, да, Гришей. Он был влюблен в нее сильно и бестолково. Ждал ее у ледового дворца, вечно без шапки, без шарфа, немного пьяный. Добрый беспутный парень, кто-то говорил, что он много пил и пьяный выпал из окна. Десять лет назад. Она расплакалась тогда. Вспомнила тощую шею, румянец, испуганные карие глаза. И как он хотел ее поцеловать, а она не разрешала, и как вставал перед ней на колени, как говорил, что никогда никого не сможет полюбить, кроме нее.
А еще был бандит, про него много говорили, что он убил человека, она боялась его. Тот дарил розы, букеты не умещались в вазы, они их с мамой ставили в ведра. Гриша провожал ее домой, чтобы защитить от бандита. А он приезжал на машине, стоял около подъезда, она видела из окна, мама просила: «Давай вызовем милицию».
А потом появился Паша, и Гриша с бандитом забылись со временем, как будто их и не было.
Они оставили машину около детского магазина с рюкзаками, пешком десять минут, пес доплелся за ними.
Кудрявая полноватая девочка в футболке с единорогом остановилась у витрины с рюкзаками. Анастасия подумала, что ее дочке тоже мог понравиться этот магазин, и она так же мечтательно остановилась бы у витрины, не решаясь зайти. Какая она бы была: нос, улыбка Павла и его губы, глаза пусть тоже Павла, а ноги ее, шея ее, волосы.
Зачем она думает об этом, если уже давно смирилась? Все мечты были до, а после уже не мечтали: какие глаза, какие губы, девочка, мальчик, имя, когда родится – летом или зимой.