Бросил у роддома

Злата Золотарёва

Бросил у роддома

Бросил у роддома

16+

Пролог

Сумка падает в лужу у моих ног. Молния расходится, и на мокрый асфальт вываливаются пачка памперсов и детская шапочка. Следом шлёпается моя зарядка.

— Ты мне больше не нужна.

Кирилл говорит это под козырьком роддома, где сухо. Я стою на ступеньке ниже, где льёт.

На руках у меня сын. Ему три дня. Он спит в голубом конверте, который я купила на «Вайлдберриз» за две тысячи сто рублей и неделю выбирала цвет ленты.

— Кирилл… — Голос у меня садится. — Это твой сын.

Он даже не смотрит на конверт. Смотрит на часы.

Слева раскрывается зонт. Большой, чёрный, с деревянной ручкой. Под ним Тамара Павловна, моя свекровь. В бежевом пальто, с укладкой, которую не берёт никакой дождь.

— Тест ДНК покажет, — говорит она. — Ключи.

— Какие ключи?

— От квартиры, Алина. На Профсоюзной. Квартира моя, если ты забыла.

Я не забыла. Я там два года мыла полы и выбирала шторы. Она приходила раз в неделю и проводила пальцем по подоконнику.

Ключи у меня в кармане куртки. Я достаю их одной рукой, второй прижимаю Мишу. Брелок с Эйфелевой башней. Кирилл привёз его из Парижа, когда ездил туда «по работе».

Тамара Павловна забирает связку двумя пальцами. Потом протягивает ладонь ещё раз.

— И кольцо.

— Что?

— Это семейное. Бабушкино. Тебе оно ни к чему.

Я смотрю на Кирилла. Ну скажи хоть что-нибудь. Ты же его надевал мне в загсе на Бутырской, ты же плакал тогда, я видела.

Кирилл молчит.

Кольцо не снимается. Пальцы опухли после родов, и я кручу его, кручу, пока кожа не начинает гореть. Свекровь ждёт. Миша ворочается и хнычет.

Наконец кольцо поддаётся. Она убирает его в сумочку, щёлкает замком. Как будто сдачу в магазине положила.

У тротуара сигналит белый «Мерседес». Из окна высовывается девушка в белой шубе. Шуба в сентябре. Светлые волосы, губы уточкой, как на рекламе косметолога.

— Котик, мы опаздываем!

Котик. Это она ему.

Я узнаю её. Карина, новая помощница Кирилла. Та самая, которая присылала ему в одиннадцать вечера «отчёты».

— Сейчас, зай, — бросает Кирилл через плечо.

Зай. А меня он звал Алёнкой.

Он достаёт из внутреннего кармана сложенный лист и ручку.

— Подпиши. Отказ от алиментов. Я тебе по-человечески предлагаю, Алин. Ты мне ничего, я тебе ничего. Разойдёмся тихо.

— По-человечески?

— Ну а как? Ты же не знаешь, от кого он.

Я знаю. Он тоже знает. Я по ночам считала с ним шевеления и записывала их в заметки на телефоне.

Лист намокает у меня в руке. Буквы мелкие, текста много, на две страницы. Половину я даже не могу прочитать в темноте.

Я рву его. Пополам, потом ещё раз. Мокрая бумага рвётся легко, как салфетка.

Кирилл смотрит на клочки у своих ботинок.

— Тогда ни копейки, — говорит он.

И уходит под дождь к машине. Даже не бежит. Тамара Павловна идёт за ним, держит зонт над его головой. Над своим мальчиком.

Хлопает дверь. «Мерседес» трогается, заезжает колесом в лужу у бордюра, и меня с ног до головы обдаёт грязной водой.

Я успеваю закрыть Мишу собой. Вода затекает мне за воротник, в рукава, в кроссовки.

Миша просыпается и кричит.

— Тише, тише, зайчик.

А куда мне теперь? Денег на карте четыреста двенадцать рублей. Телефон сел ещё в палате. Тётя Люба в Твери, но у неё однушка, и муж пьёт.

Я присаживаюсь на корточки и одной рукой запихиваю памперсы обратно в сумку. Молния не застёгивается.

Охранник роддома курит у двери и смотрит в сторону. Как будто тут ничего не происходит.

Фары. Длинные, белые.

К тротуару подъезжает чёрная машина. Большая, тихая, с номерами из трёх одинаковых цифр. Задняя дверь открывается, и выходит пожилой мужчина в тёмном пальто. Седой, с аккуратной бородкой. Над ним сразу вырастает зонт: держит водитель.

Он идёт прямо ко мне.

— Алина Сергеевна?

Я встаю. Сумка висит на руке, из неё торчит пачка памперсов.

— Вы кто?

— Борис Ефимович Кац, адвокат. — Он смотрит на Мишу, потом на меня. Глаза у него уставшие и очень внимательные. — Ваш дед искал вас двадцать лет.

Я смеюсь. Ничего не могу с собой сделать, просто смеюсь, мокрая, грязная, с орущим ребёнком на руках.

— У меня нет деда.

— Был, — спокойно говорит Борис Ефимович. — Он умер сегодня утром.

Водитель подносит зонт ближе, и дождь перестаёт стучать мне по голове.

— Вы его единственная наследница.

Глава 1. Инвестор

— Мам, это тот дядя, который нам должен?

Миша говорит это на весь переговорный зал. Громко, с выражением, как стишок в садике.

Восемь человек за длинным столом поворачиваются к нам. Восемь пар глаз. Мне нужна только одна.

Кирилл стоит у окна с чашкой кофе. Пять лет прошло, а он всё так же держит чашку за корпус, а не за ручку. Всё так же ставит одну ногу чуть вперёд, когда хочет казаться выше.

Чашка замирает у его губ.

— Да, солнце, — говорю я. — Это он.

Я прохожу к столу. Белый брючный костюм, каблук девять сантиметров. Волосы я убрала гладко назад. Утром я сорок минут стояла перед зеркалом и меняла серьги. Остановилась на маленьких гвоздиках. Чтобы не было видно, как сильно я старалась.

Миша идёт рядом, держит меня за палец. На нём синяя толстовка с динозавром и кроссовки с мигающими подошвами. Он сам выбирал. Я решила не спорить: пусть мигают.

— Алина? — Кирилл ставит чашку на подоконник. Мимо блюдца. — Ты что тут… Здесь закрытая встреча. Мы ждём инвестора.

— Я знаю.

Я сажусь во главе стола. В кресло, которое явно поставили для гостя.

Финансовый директор Кирилла, лысоватый Олег Викторович, роняет ручку. Юрист, худая женщина в очках, открывает и закрывает рот.

Борис Ефимович входит следом за мной и садится справа. Он постарел за эти годы, бородка совсем белая. Кладёт на стол тонкую кожаную папку и аккуратно выравнивает её по краю.

— «Громов Капитал», — говорит он. — Мы вам писали.

Кирилл смотрит на него. Потом на меня. Потом опять на него.

Я вижу, как до него доходит. Медленно, как до Миши, когда ему объясняешь, почему нельзя мороженое на ужин.

— Это шутка какая-то.

— Сядь, Кирилл.

Он не садится. Конечно. Воронцовы не садятся, когда им говорят.

* * *

Пять лет назад я не знала, что такое «Громов Капитал». Я вообще не знала, кто такой Громов.

В ту ночь Борис Ефимович отвёз нас в гостиницу на Тверской. Номер с двумя кроватями и видом на Кремль. Я помню, что первым делом выстирала Мише конверт в раковине гостиничным шампунем. Потом сидела в халате на полу и смотрела, как он сохнет на батарее.

Утром Борис Ефимович положил передо мной фотографию.

Мужчина лет семидесяти. Широкое лицо, густые брови. И нос. Мой нос, с той же горбинкой, которую я в школе ненавидела.

— Лев Аркадьевич Громов, — сказал он. — Отец вашей мамы.

Мама никогда о нём не говорила. Сказала один раз, когда мне было восемь: «У нас с тобой никого нет, Алинка. Только мы». А через два года её не стало, и меня забрала тётя Люба.

— Они поссорились, когда ваша мама вышла замуж за вашего папу, — объяснил Борис Ефимович. — Лев Аркадьевич был человек тяжёлый. Он потом двадцать лет пытался всё исправить. Нанимал детективов. Вас как будто кто-то прятал.

Тогда я не обратила внимания на это «как будто». Зря.

Наследство было огромным. Лесопилки в Архангельской области, порт, склады, доля в банке. Цифры я не запомнила, у меня в голове просто не помещалось столько нулей.

И было условие.

— Пять лет, — сказал Борис Ефимович. — Пять лет вы работаете в компании. Учитесь. Я управляю всем по доверенности. Через пять лет совет директоров голосует. Если вы справились, всё ваше. Если нет, деньги уходят в благотворительный фонд.

— А если я не хочу?

— Тогда фонд получит всё сразу.

Миша заплакал в кроватке. Я встала, взяла его на руки и посмотрела в окно на красные стены.

Четыреста двенадцать рублей на карте. Мокрые памперсы в сумке.

— Я хочу.

* * *

— Ты купила мои долги, — говорит Кирилл.

Не спрашивает. Он наконец сел. На край стола, мимо кресла. Так он сидел на всех наших семейных праздниках, когда хотел показать, что он тут главный.

— Все, — киваю я. — Кредит в «ВТБ», кредит в «Альфе», облигации, долг перед подрядчиком за ЖК на Рязанке. Шестьсот сорок миллионов рублей.

Олег Викторович издаёт звук, как сдувающийся мяч.

— Это невозможно. Банк не мог продать…

— Банк мог, — говорит Борис Ефимович. — Банк был очень рад.

Я открываю папку и разворачиваю к Кириллу первый лист.

— У тебя неделя. Ровно семь дней. Либо ты возвращаешь всю сумму, либо «Воронцов Девелопмент» переходит мне. С офисом, с проектами и с этим столом.

Кирилл смотрит на лист. Я знаю это лицо. Так он смотрел на счёт в ресторане, когда мы ещё встречались и ему не хватало денег.

— Ты это из мести.

— Нет, из бизнеса. Твоя компания стоит дороже долга. Я хорошо считаю, Кирилл. Научилась.

Вру. Конечно, из мести. Но ему об этом знать не надо.

Миша всё это время стоит у моего кресла и разглядывает Кирилла. Внимательно, сощурившись. Так он смотрит на жуков во дворе.

— Миш, пойдём, посидишь вон там, порисуешь.

Я протягиваю ему планшет. Он не берёт.

Кирилл встаёт со стола. Делает шаг к нам. Я вижу, как он смотрит на сына. Первый раз за пять лет.

Он видел Мишу один раз. Конвертом. Издалека.

— Сколько ему?

— Тебе какая разница?

— Сколько ему, Алина?

— Пять.

Он садится перед Мишей на корточки. Дорогие брюки натягиваются на коленях. От него пахнет тем же парфюмом, «Терр д'Эрмес». Я когда-то дарила ему этот флакон на Новый год. Пять лет прошло, а он не сменил запах.

Мне это не нравится. Мне очень не нравится, что я это помню.

— Привет, — говорит Кирилл Мише. — Как тебя зовут?

Миша молчит. Смотрит на его лицо, на брови, на подбородок.

Потом поворачивается ко мне.

— Мам, а почему у дяди мой нос?

Глава 2. Неделя

— Носы у всех похожие, — говорю я. — Пойдём, Миш.

Голос у меня ровный. Я горжусь этим голосом. Я его пять лет тренировала на совещаниях с мужиками, которые называли меня «девочкой».

Кирилл так и сидит на корточках. Смотрит на Мишу, как будто ему показали фокус и он не понял, где спрятана монета.

— Алина, подожди.

— Неделя, Кирилл. Семь дней. Документы у твоего юриста.

Я беру сына за руку и иду к двери. Каблуки стучат по паркету. Четыре шага до двери. Только не оглядываться.

Я не оглядываюсь.

В коридоре Миша дёргает меня за палец.

— Мам. А он правда нам должен?

— Правда.

— Много?

— Очень.

— Больше, чем мне на «Лего» с поездом?

— Немножко больше, зайчик.

Борис Ефимович остаётся в зале. Ему ещё объяснять юристам, где подписать, что получено. Мы с Мишей идём к лифтам. Двадцать третий этаж «Москва-Сити», башня «Око». Кирилл всегда мечтал об офисе здесь. Он взял его в аренду три года назад. Под залог тех самых кредитов.

Лифт едет долго. Миша прижимается лбом к стеклянной стене и смотрит вниз на машинки.

Я слышу шаги за углом. Быстрые, злые. Кирилл.

Он нас не видит, лифтовый холл буквой «Г». Останавливается у окна и звонит кому-то по громкой связи. Он всегда так делал, когда нервничал. Ходил с телефоном на вытянутой руке, как с подносом.

— Мам. Это я.

— Ну что, подписал с инвестором? — голос Тамары Павловны. Я узнала бы его из тысячи. Сухой, чуть в нос.

— Мам, инвестор — это Алина.

Пауза.

— Какая Алина?

— Моя Алина. Бывшая. Она купила все долги. У неё «Громов Капитал».

Ещё пауза. Длиннее. Я жду, что она начнёт кричать, но она молчит. А потом спрашивает очень спокойно:

— Она одна приходила?

— С ребёнком. Мам, он… Он на меня похож. Очень. Нос, глаза, всё. Ты говорила, что он не мой.

— Я говорила, что надо проверить.

— Ты говорила, что Алина гуляла!

— Не кричи на мать. — В трубке что-то звякает, ложечка о чашку. — Если похож, тем лучше. Тогда мы его заберём.

Я перестаю дышать.

— В смысле заберём?

— В прямом. Суд отдаст ребёнка отцу, Кирилл. У отца квартира, работа, семья. А у неё что? Деньги чужого деда и никакого образования. Я поговорю с Ильёй Марковичем.

Лифт звякает и открывает двери. Миша тянет меня внутрь.

Кирилл оборачивается на звук. Видит меня.

Двери закрываются раньше, чем он успевает что-то сказать.

* * *

Первый год в «Громове» я не понимала половину слов. Дебиторка. Маржа. Ковенанты. Я записывала их в блокнот с котиком на обложке и вечером гуглила, пока Миша спал.

Борис Ефимович отправил меня в Архангельск. На лесопилку в Соломбале, бухгалтером на склад. Про кабинет он даже слушать не стал.

— Сначала посмотрите, откуда деньги берутся, — сказал он. — Потом будете их считать.

Я жила в съёмной двушке на Набережной Северной Двины. Миша ходил в ясли за углом, а я каждый день в семь утра ехала на склад в автобусе номер десять. Там пахло смолой и мокрыми опилками. Мужики в оранжевых жилетах сначала звали меня «внучкой», потом «Сергеевной».