Прощай, COVID?

В этом «иммунном» образе биологи, делающие ставку на технологию CRISPR, интересным образом соприкасаются с вектором современных биополитических теоретизаций. Существенный вклад в развитие этого вектора, безусловно, принадлежит Роберто Эспозито, который совершил максимально перформативную разработку того, что могло бы представлять собой то специфическое «совпадение символического и биологического»[37], которым является биополитика. В отличие от конструктивистски настроенных теоретиков вроде напрямую работавших с медицинскими и биологическими метафорами Сонтаг и Харауэй, а также Латура[38], для которых метафора в целом является инструментом (в той или иной степени расширенной) социальной трансмиссии, для Эспозито метафора и иммунитет неким радикальным образом совпадают, так что скорее метафора и ее работа по биополитическому переносу – из биологии в политику и из политики в биологию – устроена иммунно. Если угодно, циркуляция метафор между биологическим и политическим доменами отображает общее материально-дискурсивное устройство живого. Фундаментальный протокол иммунизации (и, соответственно, метафоризации) – логика исключающего включения, которая для Эспозито олицетворяет общую диалектику, или парадигму, того, как на разных уровнях работает управление живым:

Иммунитарная логика базируется скорее на не-отрицании, отрицании отрицания, чем на утверждении. Негативное не только переживает свое лекарство, оно конституирует условие эффективности [самого лекарства]. Словно бы оно было раздвоено на две половины, одна из которых требуется для сдерживания иного: меньшее из двух зол призвано сдерживать величайшее зло, но на его же языке…[39]

Ключевая ставка аффирмативного проекта Эспозито состоит в том, чтобы сместить негативную силу иммунного, уловив его глубинную связь с общим, или коммунитарным, тем самым показав, что «иммунное – не враг общего, но скорее что-то более сложное, что-то, что заключает в себе и стимулирует общее»[40]. Фактически Эспозито в проработке своего биополитического проекта эксплуатирует фармаконическую логику протокола: связь общего и иммунного, communitas и immunitas, является олицетворением специфической меры диалектики, в которой возможно пластичное перераспределение негативных эффектов в аффирмативные, остающееся при этом, если угодно, в рамках одной и той же экономии.

Тем самым мы получаем колоссальные возможности масштабирования: исключающее включение и его фармакодинамика релевантна как межклеточной политике организма, так и масштабам человеческого государства. Это позволяет связать наше рассмотрение во всеобщий масштабируемый комплекс биовласти, изобретая тем самым более эффективные меры сопротивления и коррекции нашего текущего биополитического курса, которые работали бы сразу на нескольких уровнях. Протоколизация биополитики, осуществляемая через самый универсальный и масштабируемый ее элемент (иммунитет), позволяет трактовать последнюю в качестве сложной и тонкой системы организации, политизированной на бесконечно малых масштабах.

Вместе с тем нельзя сказать, что в условиях современной пандемии эта логика является универсальной. Проблема в том, что иммунные меры в данном случае работают постфактум: неклеточная форма жизни, олицетворяемая вирусом, которая начала экспансию клеток нашего организма, трансформирует нас на разных масштабах, радикальным образом меняя нашу организацию. Но проблема даже не во множественности масштабов действия вируса, ведь здесь его политика уподобляется протоколу, а в специфическом – совершенно политическом – несоответствии масштабов вируса масштабам различных протоколов. Наш иммунитет, а потом и мы сами разворачиваем иммунитарные действия там, где вирус уже успевает проделать свою работу, переходя на другой масштаб. Это запаздывание, которое на больших масштабах, то есть масштабах человеческих популяций, становится все более колоссальным и необратимым, раскрывает действие политики совершенно другого рода. Это политика, которая не просто может работать на разных масштабах, но и использует сам масштаб как политику[41].

В этом смысле проблемой современной биополитики применительно к тем реалиям, с которыми мы сталкиваемся во время пандемии, является следующая: даже обращаясь к различным масштабам, фактически распространяя ее действие на самые разные агентности, такие как гены, тела, ферменты и т. д., она забывает рассмотреть масштаб как политику. Говоря точнее, проблема в том аспекте политики масштабирования, в котором действие более низкоуровневого масштаба сохраняет своей сценой более высокий масштаб. Это то, что можно было бы назвать «масштабом-1» – слепой зоной протокола, которая всегда находится уровнем ниже его действия. Onkos коронавируса – буквальный onkos[42], ведь в результате мутации у этого вируса появился белковый шип, острие которого и делает его предельно виральным, – работает на тех уровнях, где еще нет иммунитета, где он будет сформирован уже после тех трансформаций, которые им совершаются, при этом починка протокола всегда оставляет место для новых точечных мутаций, огибающих протокол и обращающих его против самого себя. Радикальность этих трансформаций и призывает нас рассмотреть этот onkos в качестве не производной, но, наоборот, самостоятельной политики, с которой необходимо считаться.

10-3. Криптологика мутации

Один из характерных симптомов текущей пандемии заключается в том доминирующем векторе, который принимает информационная конспирология вокруг вируса. Последняя касается прежде всего двух мифов – о вышках 5G, а также о всеобщем тайном чипировании. Хотя, безусловно, оба этих мифа гораздо старше коронавируса – вышки жгли еще на старте запуска технологии в 2018–2019 годах[43], а про чипирование людей говорили еще в 2000-х,[44] – на мой взгляд, именно сегодня эти мифы указывают на важную метафорическую неразличимость – не столько конструктивистского, сколько вполне биополитического характера. То, что мы допускаем возможность, что через вакцину или таблетки можно незаметно встраивать микросхемы или что сигнал телекоммуникационной вышки способен передавать вирус, говорит сразу о нескольких вещах. С одной стороны, это определенная синхронизация масштабов работы технологий и биологических агентов – во многом потому, что достижение этих масштабов является совокупным результатом биотехнологического развития. С другой – это био-техно-политичность современной биополитики, которая разворачивается через взаимный метафорический обмен между цифровыми технологиями и современными биологическими открытиями. Две пунктирные точки здесь, отражающие смысл того, о чем я говорю, – цифровые вирусы и генетический код. Они отражают этот момент обоюдной метафоризации. Вопрос здесь, однако, стоит точно такой же, как и в «классическом» развороте биополитики: какая диалектика обеспечивает работу этой метафоризации? Что обеспечивает условия взаимообмена биологического и технологического, если отвлечься от социальных трансмиссий и обратить внимание на метафорическую экономику, наподобие экономики communitas/immunitas в проекте Эспозито?

В латинской этимологии[45] рядом с munus, лежащим в корне communitas и immunitas, соседствует слово mutuus, обладающее довольно сходным смыслом «одалживания, взаимного [обмена]»[46], которое также этимологически лежит у истоков прилагательного mutual, давшего имя доктрине мутуализма. Mutuus имеет богатый ряд производных – mutatio, commutatio, immutatio, permutatio, transmutatio, – которые прописывают разные коннотации глагола «изменять». В общем и целом такие приставки описывают разные фазы динамики изменения. В этой динамике особый интерес представляют ее крайние фазовые точки: transmutatio, означающее трансформацию во что-то новое, commutatio, буквально означающее обоюдное, общее изменение, а также demutatio, отсылающее к вырожденному, отклоняющему преобразованию.

Эта динамика, на мой взгляд, нашла отражение в так называемой эволюционной доктрине неомутационизма, согласно которой мутация играет ведущую роль как в развитии отдельных организмов, так и эволюции целых видов. Под мутацией это направление эволюционной биологии понимает «любое изменение генетического материала, то есть нуклеотидных последовательностей, генов, хромосом и геномов», добавляя, что «огромное число генетических вариаций генерируется дупликацией и делецией генов, а также нуклеотидными изменениями и что вариация числа копирования генов способствует формированию инновационных фенотипических черт»[47]. Согласно этой доктрине эволюция имеет молекулярный характер и «происходит преимущественно посредством случайной фиксации нейтральных или практически нейтральных мутаций». Определение мутации как «нейтральной» отвечает своего рода балансу между позитивными и негативными мутациями – улучшающими или ухудшающими приспособленность популяции посредством того или иного генетического аллеля, – в результате которого «функция гена в значительной мере не изменяется»[48]. Проще говоря, эволюция имеет место при наличии того или иного статистического равновесия между позитивными и негативными мутациями: эволюция – это commutatio, взаимо(выгодный) обмен между transmutatio и demutatio.

Можно сказать, что учение о сбоях нашло более полноценное выражение в технологическом домене – в качестве криптологии. Последняя озабочена поиском оптимальных стратегий кодирования (криптографии) и взлома цифровых систем (криптоанализа). Проще говоря, криптология занимается как созданием протоколов кодирования, так и изобретением тактик их избегания. В этой задаче сбой играет ключевую роль. В системе, кодированной тем или иным ключом, ставкой которой является предельная дифференцированность, различенность как критерий закодированности, сбой фигурирует прежде всего как случайное проявление тождества, так называемый «показатель совпадений» (index of coincidence)[49]. Ключевой момент трактовки этой логики сбоев состоит в основном для криптологии различии открытой и закрытой систем, которое выражается как в устройстве ключей кодирования – ключ шифрования может совпадать или не совпадать с ключом дешифровки, – так и в устройстве безопасности системы. Различие между открытой и закрытой системой здесь задается при помощи так называемого «предположения Керкгоффса»:

Если мощь вашей новой криптосистемы опирается на то, что взломщик не знает, как работает алгоритм, вы пропали. Если вы считаете, что хранение принципа работы алгоритма в секрете лучше защитит вашу криптосистему, чем предложение академическому сообществу проанализировать алгоритм, вы ошибаетесь. А если вы думаете, что кто-то не сможет дизассемблировать ваш исходный код и восстановить ваш алгоритм, вы наивны… Нашими лучшими алгоритмами являются те, что были разработаны открыто, годами взламывались лучшими криптографами мира и все еще несокрушимы[50].

Уже знакомая нам иммунная диалектика здесь разыгрывается несколько более необычным образом. Можно сказать, что криптология фактически переписывает метафору иммунитета на языке метафоры мутации. Сбой – это то, что может как уничтожить иммунитет, так и усилить его. Усиление или ослабление иммунитета здесь отдано на откуп политике мутации, и можно сказать, что именно на этом уровне – еще до всякого протокола – происходит дифференциация политического действия. Взлом, избегание протоколов кодирования, которое направлено на усиление системы, – это иммунизировавшаяся мутация, при этом деструктивный взлом сохраняет антииммунную заряженность мутации, так и не вписывая ее в масштаб протокола. Различие между режимами сбоя – demutatio и transmutatio – является исключительно политическим, тогда как специфическая экономика сбоя всегда сохраняет антииммунный вектор. При всей своей вписанности в политику организации – как биологического тела, так и цифрового – мутация является движущей политической силой их развития. Однако эта движущая сила выдвинута вовне, она находится на границе протоколируемой политики. Как взломщик по большому счету приходит извне, точно так же и вирус, мутационно обходя иммунную систему, является чем-то внешним. Это внешнее даже не столько в логике внутреннего/внешнего, в этой пресловутой (даже если стертой) иммунной диалектике, сколько в логике масштаба – это «масштаб-1», политика, действие которой не видно (в силу непротоколируемости), но действенность которой очевидна. Каждая, даже самая инновационная мутация сохраняет возможность уничтожения своего носителя (популяции или целого вида), даже если до настоящего момента она вела его по направлению развития. Это заставляет задуматься об альтернативных способах коммутации мутаций.

101. Сбои_тела

При всей развернутости аппарата биополитики на множественные масштабы основным полем как ее действия, так и сопротивления остается тело. В этом классический биополитический проект Фуко сохраняет свою силу: хотя, очевидно, человеческое (или любое другое) тело больше не составляет специфического предела биополитики, тем не менее его масштаб сохраняет свою узловую функцию: именно здесь, на уровне тела, яснее всего высвечивается напряжение между управляемой жизнью и управляющим аппаратом, и неважно, схватывать ли последний в политическом (государство) или экономическом (капитализм) регистре. Другое дело, что маcштаб биополитического тела оказывается столь же дифференцированным, сколь и территории распространения самой биополитики.

Наиболее полная попытка подобного корпореального криптоанализа принадлежит, безусловно, Делёзу и Гваттари, которые фактически выписали материалистическую историю сбоев тела – как общественного тела социуса, так и тел, задающихся отдельными желающими потоками, – обнаружив ее истину в фигуре шизофреника. В их повествовании, идущем в соответствии с классической марксистской линией от первобытности к капитализму, различие идеологического и экономического в конечном счете обрушивается в современной формации желания. Капитализм

…является пределом всех обществ, поскольку он выполняет раскодирование потоков, которые другие общественные формации кодировали или перекодировали. Однако он является их относительным пределом или относительным разрывом, поскольку замещает коды крайне строгой аксиоматикой, которая удерживает энергию потоков в связанном состоянии на теле капитала[51].

Проще говоря, капитализм изобретает протоколирование желания. Регламентируя лишь способ и правила связывания тел и вещей – но не то, как и во что им связываться, – капитал изобретает более изощренный тоталитаризм, тоталитаризм микроуровня, или микрофашизм. Капитал каждый раз встраивается между отдельными элементами в качестве способности действия, необходимости оплаты, стоимости и т. д. Поэтому особую ценность представляет фигура шизофреника, которая является сбоем именно в порядке и правилах связывания протокола: «Позиция шизофреника – быть на периферии, держаться за нее рукой или ногой»[52]. Шизофреник находится на масштабе-1 желающего капитализма, представляя собой такого рода сбой, такое раскодирование, которое одновременно выступает условием возможности микрофашистского протоколирования капитализма.

Проблема пограничного состояния шизофреника известна: граница всегда может быть расширена, внешнее всегда может стать внутренним[53]. Поэтому, в частности, такие теоретики, как Беатрис Пресьядо, занимались уточнением формы и режима действия той границы протоколирования, в которой сопротивление микрофашистскому режиму капитализма сохраняет свою эффективность. В условиях фармакополитического капитализма, который протоколирует уже не желание, но скорее более низкоуровневые структуры, такие как нейрохимические состояния и молекулы, управляющие телом за счет (вос)производства его архитектуры, сопротивление возможно уже скорее в форме биологического пиратства. Сопротивленец фармакополитики – биологический пират – находится на границе протокола за счет переворачивания последнего: «Мы пользователи копилефта, относящиеся к половым гормонам как свободным и открытым биокодам, использование которых не должно регулироваться государством или управляться фармацевтическими компаниями»[54].

Интересно здесь то, что чисто технически мы имеем дело со своего рода капиталистической коммутацией тех сбоев, которые выделялись в качестве фигур сопротивления. Если в случае Делёза и Гваттари уже понятно, насколько сильно современный капитализм апроприировал революционную шизофреничность[55], то относительно фигуры пирата Пресьядо можно лишь пока предполагать, насколько гибким и капитализированным становится сам фармацевтический рынок, двигаясь по направлению биологической кастомизации. Проще говоря, проблемой логики сбоя, трактуемой через пограничность, является опасность скорейшего превращения этого сбоя в ложную гладкую поверхность, то есть восстановление микрофашизма.

Как я уже отмечал, онкополитическое сопротивление мутации работает в диалектике, отличной от (стертой) диалектики внутреннего-внешнего: в этом смысле пограничный статус шизофреника является лишь одной из позиционных форм масштаба-1. При этом опасность, с которой сталкивается пограничная мутация, – это близость ее диалектики к иммунной диалектике, в результате чего любой сбой оказывается вписан в своего рода капиталистический реализм: открытое отношение капитализма к подобного рода сбоям позволяет ему вырабатывать приобретенный иммунитет. Трактуя мутацию в духе неомутационизма, капитализм превращает ее в двигатель собственного развития.

Пограничная мутация – не единственная в своем роде. Так, проект политизации депрессии Марка Фишера несколько иначе уточняет биополитическое сопротивление Делёза и Гваттари. С одной стороны, указывая на относительную нераспространенность шизофрении, Фишер также отмечает специфику ее пограничной позиции. Он предлагает такую фигуру сопротивления, которая, с одной стороны, находилась бы не на границе, но поражала бы «само „нутро“ капитализма», с другой – отвечала бы «гораздо более распространенному расстройству»[56]. Это придает биополитическому сопротивлению необходимый онкологический вектор: накопление сбоев позволяет нарастить критическую массу, которая становится эффективной политической силой. Опухоль – это не тело, ее расширяющаяся динамика направлена за пределы логики организации. Вместе с тем, если рассматривать теорию Фишера как одну из моделей биополитического онкогенеза, то она требует переоценки роли точечной мутации относительно сопротивления биополитике капитализма и государства. Как и с более современными моделями канцерогенеза, здесь необходим учет внешних факторов (эпигенез, экспрессия, спящие гены и т. д.): в сложной коммутации с приходящими извне мутагенными процессами как раз и происходит переключение доброкачественного сопротивления в злокачественное.

Заключение. 10n: масштабы пандемии

Каков масштаб пандемии? Затрагивая нас всех без исключения, вирус, однако, не создает глобального аппарата, подобного аппарату капитализма и государства. Учреждаемая им политическая игра находится за пределами логики организации, поскольку она построена на ее избегании. Вместе с тем «пан» того «пандемоса», который учредил коронавирус, все же указывает на некоторую политическую общность, которой можно было бы поучиться у современных вирусов.

Основными уроками пандемии коронавируса очень часто называют то, что перед нами некая генеральная репетиция будущих катастроф: проще говоря, подобные события способствуют тренировке общего иммунитета, который может пригодиться для будущих сражений с различными биополитическими агентами[57]. Безусловно, коронавирус является первым вирусом, который эксплуатирует масштабы глобального капитализма, не оставляя нетронутым ни одну зону земного шара. Вместе с тем этот факт вместо того, чтобы объединять нас, скорее разъединяет, показывая, насколько консервативно агрессивны текущие иммунитарные меры. Иммунитет сегодня имеет национальный характер: власть ВОЗ как организации, потенциально ответственной за создание такого рода коммунитета, демонстрирует свою несостоятельность на фоне агрессивной иммунитарной политики государств вроде США. Все меры по сдерживанию вируса упираются в старую добрую дисциплинарную политику полицейских ограничений национального характера. Можно сказать даже больше: насколько консервативна иммунная реакция государства, настолько же характерно эволюционна иммунная реакция капитализма, который, напротив, за счет адаптации ускоряет ряд процессов собственной инновации, находившихся в стагнации. Между двумя этими вполне исправными иммунными системами – в силу совершенно противоположного режима их работы – образуется своего рода зазор, показывающий, насколько несостоятельны ни глобальная критика капитализма, ни старая добрая практика сопротивлению национальному государству. Именно подобный зазор, выбивающий любое сопротивление в некую зону вненаходимости, и высвечивает всю парадоксальность коммунитарной политики[58].

Дистанция – безусловно, главная иммунитарная стратегия и капитализма, и национального государства по отношению к телам – не важно, человеческие эти тела или нет, – хотя эти режимы и используют дистанцию в совершенно разных направлениях. Это базовый протокол всех более сложно структурированных мер: контакты должны быть исключены, все границы должны быть уничтожены и заменены разрывами. Все усложняется тем, что вирус избирает поверхность в качестве главного медиума своего распространения[59]. В каком-то смысле в современной пандемии все вещи по-платоновски различены по степени принадлежности их к благу, на сей раз благу популяции: чем дольше вирус держится на поверхности (самой неблагоприятной из которых здесь является, безусловно, человеческое тело), тем меньше она способствует предотвращению пандемии и тем лучше она вписана в глобальную сетку вируса.

В этом смысле SARS-CoV-2 – лутер, устраивающий погромы внутри пространства наших популяций. Он грабит связи внутри тела нашего сообщества, своим распространением все сильнее разрежая плотность нашего присутствия и разбавляя его нейтральными поверхностями и безопасными расстояниями. Фактически после пандемии перед нами будет стоять развилка: пойти по линии дальнейшей иммунизации или же избрать стратегию лутерства, которую в ряде мест уже начинают понемногу апроприировать у вируса, масштабируя его политику на более высокие уровни[60]. Другими словами, возвращение к некому исходному состоянию, достижение какого-либо баланса здесь невозможно. Единственные реалистичные сценарии – дальнейшее усиление иммунитета, по факту выгодное одновременно и полицейскому государству, и цифровому капитализму[61], либо, напротив, радикальная коммунитарная его отмена, которая выведет состояние наших популяций на какую-то другую траекторию. Однозначно фигура лутера в дальнейшем потребует большей рефлексии. Ведь технически лутер – это тот, кто сокращает дистанцию, выступая при этом одновременно и против национального, и против капиталистического иммунитета. Находясь между иммунитетами, он высвечивает конфликт между иммунитетом и мутацией, показывая, что любая трансформация имеет мутагенетический исток.

Не думаю, что какая-то из обозначенных мной альтернатив является верной. Я хотел бы указать на третье: вместо колебания между иммунитарным и коммунитарным режимами нам необходимо следовать коммутарному режиму – использовать пограничные мутации, учреждаемые биополитическими агентами вроде коронавируса, для поиска собственных онкополитических мутаций. Другими словами, нам необходима неиммунная коммутация между биологической и политической мутациями, поиск их эффективных наложений. Этот поиск, на мой взгляд, и является тем единственным, что обеспечивает какую-либо общность, даже в ситуации кризиса иммунитета.

Aŭtonomeco

Ковидная герменевтика: от суждения к нарративу и обратно

Ирина Дуденкова

Ирина Дуденкова. Доцент, кафедра социологии, Московская высшая школа социальных и экономических наук; Российская Федерация, 125009, Москва, Газетный переулок, 3/5;

e-mail: [e-mail]

В статье показаны симптомы кризиса суждения, который проявился в период пандемии. Этот кризис можно зафиксировать с двух сторон: затруднение использования здравого смысла в интерпретации императива самоизоляции и невозможность связывания универсального и единичного в семиотике болезни при постановке медицинского диагноза. В этой ситуации суждения врачей заменили нарративы пациентов, самоописания раненых рассказчиков, которые носили характер суждений-свидетельств. Нарративы болезни, лечения и выздоровления носили терапевтический характер и заменили суждения-позиции. Проблема в том, что такие сингулярные суждения-свидетельства не отменяют нужды в суждении-позиции. Ковидная герменевтика снова обнажила для социальных и гуманитарных наук проблему статуса суждения в чрезвычайных обстоятельствах, которое не вписывается в поставленную в теории герменевтическую проблему предпонимания, потому что переживаемый опыт оказывается настолько исключительным и уникальным, что не может быть разделен сообществом.