Я есть у себя. Как я дошла до жизни такой

Жанна Максименко

Я есть у себя. Как я дошла до жизни такой

Часть I. За красивым фасадом

Зачем память переписывает прошлое

Я родилась и выросла в Москве, в самой обычной (как мне тогда казалось), семье. Папа — рабочий, мама — служащая. Все дети думают, что их семья такая же, как у других, и только потом понимают, что все семьи очень разные.

Ребенком я считала, что у нас хорошая, дружная семья: всегда гости, праздники, соседи, друзья, родственники. А оказалось: за красивым фасадом скрывалось много боли, тревоги, страхов. Физического насилия в доме не было, никто никого не бил, еды и одежды всегда было в достатке — но случались вещи и похуже.

Детство я помню только небольшими кусочками, реконструированными событиями, потому что наша психика хитрая: она стирает, а иногда даже подменяет воспоминания созданными заново. Ребенок не может помнить события из периода жизни, когда ему было два года, но если ему будут рассказывать: «Вот дядя Петя подарил тебе яблоко, а ты это яблоко не взяла», — то память при повторениях начнет воссоздавать ложные воспоминания. Стирая болезненные истории и/или замещая их заново сконструированными, психика защищает человека. У меня таких историй было много, поэтому воспоминаний осталось мало.

Однако некоторые фрагменты в моей памяти сохранились.

Я была подростком, брат на 8 лет младше. Когда он немного подрос, родители решили, что надо с нами ездить в центр Москвы, показывать родной город, водить в музеи и театры. После духовной пищи мы, естественно, требовали пищи физической и искали, в каком кафе нам поесть.

80-е годы, в кафе просто так попасть нельзя. Мы шли по улице и смотрели, где у очереди хвост не такой длинный. Оценивали, сколько придется стоять: час или два? Сходить в кафе было для меня счастьем, целым событием. Я до сих пор люблю иногда есть вне дома, в новой красивой обстановке, а ещё мне нравится стрит-фуд.

Также сохранились приятные воспоминания, связанные с работой мамы. Она работала методистом в Министерстве труда и соцзащиты, много ездила в командировки и обязательно привозила из разных городов или республик Советского Союза что-то, чего в Москве нет - например, самарский шоколад (московское министерство встречали соответствующим образом, пытались себя показать с лучшей стороны). Мы дома ждали ее возвращения, всегда было интересно, что же она привезет в этот раз.

Но неприятные, и даже откровенно страшные эпизоды из прошлого память тоже хранит. Это и крики, и слёзы, и ледяное молчание, и «скорые»…

Выдержать невозможное

После школы у меня было две дороги: либо в тюрьму, либо в сумасшедший дом. Это вовсе не метафора. Когда умерла бабушка, родители не стеснялись выяснять отношения при детях.

Прямо на моих глазах мама несколько раз совершала суицид, её при мне откачивали. Помню, как я возвращалась из школы и со страхом поворачивала во двор, выглядывая: не стоит ли «скорая» у нашего подъезда.

В свои плохие периоды мама могла не разговаривать со мной (и вообще ни с кем из домашних) целыми неделями, игнорировала, не замечала – будто нас не существует.

Бабушка была буфером в мои ранние детские годы, которые критически важны для становления личности. В психоанализе считается, что до пяти лет личность формируется, а дальше только дооформляется, и все, что с человеком происходит после пяти, влияет на человека не так фатально.

К сожалению, бабушка умерла, когда мне исполнилось десять лет, а брату было всего два года. Когда бабушка ушла, у мамы совсем крышу сорвало. Брату повезло меньше, чем мне: тяжелейший период в жизни нашей семьи пришёлся как раз попал на этот период – до пяти лет. Его психика не выдержала, и позже он сломался. Сначала химическая зависимость, потом тяжелейшее расстройство личности – и жизнь дома превратилась в настоящий Ад.

В своих соцсетях я часто рассказываю про бабушку. Каждый год на 9 Мая обязательно вспоминаю её, пишу о ней хоть пару строк. Она была фронтовой медсестрой, после войны стала религиозным человеком. В шкафу на полочке у неё стояли иконы, а рядом в бархатных коробочках – медали и ордена. Каждый вечер и по утрам она шептала молитвы, стоя у шкафа и повернувшись ко мне спиной (мы с ней жили в одной комнате). А я слушала, притворяясь, что уже (или ещё) сплю. На меня её ежедневный ритуал действовал успокоительно.

Работала бабушка старшей медсестрой в 68-й городской больнице в нашем районе. Её боготворили сотрудники. Там же она и умерла. Рано, в 59 лет. Обе мои бабушки умерли в этом возрасте, первая – когда мне было всего 6 лет (брат первой, папиной, бабушки вообще не застал).

Она меня любила, была очень мягкой, причем, видимо, только ко мне, остальным от нее могло сильно достаться. И музыкой я начала заниматься благодаря ей. Бабушка мечтала, чтобы я играла на фортепьяно, и мне купили инструмент. Я по клавишам стучала, тын-тын-тын, скучные гаммы, а она сидела рядом и просто таяла.

Потом, когда её уже не стало, а я ленилась заниматься, мама всегда говорила мне: «Как тебе не стыдно! Бабушка так хотела, чтобы ты научилась играть на пианино». И я со вздохом принималась за гаммы, сонаты, прелюдии, этюды, ноктюрны.

Не хочу тратить силы на то, что мне не важно

Я росла с активной жизненной позицией: в семилетней хоровой студии училась девять лет.

Как так получилось? Я поступила туда, мне что-то не понравилось, года не отучилась и бросила. Потом второй раз поступила, на этот раз отучилась год — и снова бросила. И в третий раз уже дошла до конца. Ну, почти.

У нас в студии всё было по-серьезному: хор — два раза в неделю по три часа, сольфеджио — два раза в неделю, и час музлитературы. Плюс специальность (у меня — фортепиано) тоже два раза в неделю по часу. А если мы готовились к концерту, добавлялись ещё хоровые репетиции, почти каждый день. Времени на что-то другое у меня не оставалось совсем.

Но за два месяца до того, как сдавать выпускные экзамены, я попала в больницу. Ничего страшного (удаляли гланды), но я пропустила занятия, подготовку и решила не идти на экзамен. Поэтому у меня нет документа об окончании хоровой студии.

Я не боялась сдавать экзамены. Совершенно точно нет. Просто я была уверена, что мне эта «корочка» совершенно никогда не пригодилась бы. А на тот момент нужно было напрячься, чтобы догнать то, что я пропустила, пока лежала в больнице. И я решила, что не хочу тратить свои силы, потому что музыку в качестве своей профессии все равно не вижу.

И сейчас о своём решении нисколько не жалею. Я мудро поступила: не стала тратить силы на то, что мне не нужно.

Одному не спеть четыре партии

Но музыка оказала на меня огромное влияние. У меня слух на грани абсолютного. Все музыкальные диктанты я писала на пять, совершенно к ним не готовясь. В хоре чувствовала себя, как рыба в воде. Это такой драйв, когда слышишь и себя, и другие голоса — и не сбиваешься. У нас хор был на четыре голоса, меня всегда ставили ведущей в партии второго сопрано.

Сейчас в профессии психолога это помогает мне слышать себя и другого, понимать, что со мной происходит, и при этом держать в фокусе клиента, не теряя себя и не размывая границы.

Хор много мне дал и в смысле сотрудничества, одной ведь невозможно спеть четыре партии. Нужно где-то адаптироваться, где-то адаптировать других под себя, чтобы работать как команда и получать хороший результат.

Наша хормейстер была максимально строгой, даже суровой, и занятия по своей интенсивности были сопоставимы с профессиональным спортом. Это дало мне выдержку, закалку и дисциплину.

Большая нагрузка в студии, необходимость заниматься на фортепиано дома — на уроки оставалось совсем мало времени. В итоге я всё параллелила: делала домашнее задание в школе на переменах или когда оставалось время на уроке, учила стихотворения по дороге в хоровую студию. Такая многозадачность хорошо легла на текстуру моей жизни, она отвлекала от проблем дома.

К слову, родители, прожив почти 40 лет вместе, в конце концов развелись. Мне было и грустно, но и одновременно я вздохнула с облегчением: это следовало сделать гораздо раньше и не травмировать ни детей, ни себя.

Часть II. «Мертвые души» и живой интерес

С фонариком под одеялом

Начальную школу я плохо запомнила. У меня были хорошие оценки и, помимо абсолютного слуха, «врожденная грамотность» (на самом деле никакой «врождённой» грамотности не бывает, а бывает насмотренность, когда человек много читает). А вот учительница попалась неграмотная. Мама, окончившая филологический факультет МПГУ, когда видела, что у меня стоит пятерка, а в диктанте ошибки, говорила: «Ну как же так! Что же за учитель такой?»

Как и многие советские дети, я читала запоем, часто под одеялом с фонариком. Однажды меня заинтриговало название книги «Мертвые души» (я была во втором классе). Я стащила с полки нашего книжного шкафа роман Гоголя и читала по ночам.

Я вообще очень быстро читаю, и — парадокс — мне это приносит некоторые неудобства, потому что не успеваю как следует насладиться произведением. «Мастера и Маргариту», например, я «проглотила» всего за сутки. Просто не отрывалась от романа вообще, пока не дочитала до конца.

Такая же история потом случилась с «Унесенными ветром». Там, по-моему, мне понадобились оба выходных, но пока я не перевернула последнюю страницу, не успокоилась.

Училась я по-разному. В восьмом классе (тогда это был выпускной класс) меня чуть не исключили за годовую двойку по химии, которую я получила из-за протеста. Поссорилась с учительницей и демонстративно ничего не делала на уроках. Спас ситуацию папа. Он пришел в школу (он всегда ходил на собрания, все его там знали), поговорил с учителем, я за пару недель подтянула учебный материал, исправила двойку и перешла в девятый класс.

Музыка — это математика

В школе я была неформальным лидером, Дон Кихотом, постоянно кого-то защищала, бунтовала против формальных правил, канцелярщины, против лицемерия. А формальное лидерство меня не привлекало. Только когда поступила в институт, на психфак, стала старостой группы. И то не сразу. Но это уже был осознанный выбор и любимый мной коллектив сокурсников.

В старших классах школы меня очень любила учитель математики, и в этом не было бы ничего странного, если бы не одно «но»: она терпеть не могла девочек. Вообще всех. Девчонки боялись её как огня, а с мальчиками у нее хи-хи, ха-ха, шутки-прибаутки. До сих пор не понимаю, почему она меня выделяла. Но вообще музыка и математика очень связаны, видимо, мои способности в обеих сферах были заметны. А может быть, что-то в характере такое — сильное, «мужское» — ей импонировало.

Кстати, в последние годы работы преподавателем в вузе я вела дисциплину «Методы математической статистики в психологии». Студенты-гуманитарии всегда в обморок падают от всякой математики и статистики. Я сначала тоже сомневалась, получится ли у меня её вести, пыталась отказаться. Но справилась. И теперь это предмет моей гордости: мне удалось добиться того, что мои занятия по матстатистике студенты старались не пропускать. Даже в онлайн-формате, на который мы все перешли в ковид, я быстро освоила Zoom и подключала разные фишки (опросы, интерактивы), благодаря чему мои занятия были очень интересными и живыми.

Одного друга достаточно

В школе я считала себя неинтересной, некрасивой, особенно в период пубертата, когда у девочек быстро начинает меняться тело. На физкультуре стояла второй или третьей с конца: маленькая, толстенькая, практически квадратная.

В пятом классе ко мне подошла девочка-лидер и предложила дружить. Бойкая, всем мальчикам нравилась. Я удивилась: как же так? Почему она выбрала меня, «серую мышку»?

А через пару лет, когда я вытянулась, похудела и стала увереннее (и, очевидно, красивее), она объявила мне бойкот. Пустила какую-то сплетню, и весь класс со мной не разговаривал несколько недель. Ситуацию эту я переживала особенно остро, потому что она повторяла поведение мамы (игнор и молчание целыми неделями).

В школе же ситуация разрешилась, когда в класс после болезни вернулась наша общая подруга. Она сказала, что будет со мной общаться, потому что я ничего плохого ей не сделала. Дети быстро меняют свое мнение, всё сразу встало на свои места, но я на себе очень хорошо прочувствовала, что такое быть изгоем.

Кстати, эта самая школьная подруга рассказывала, что 1 сентября в первом классе мы сели с ней за одну парту, а я этого не помню (я уже говорила, что много из прошлого не помню). И у меня нет оснований ей не верить. К сожалению, не так давно наши пути окончательно разошлись, хотя какое-то время мы обе пытались склеивать разваливающиеся отношения. Но у всего есть начало и конец, и что-то нужно отпускать вовремя.

Зато остаются рядом другие друзья, из более старшего возраста. Стаж дружбы всё равно приличный, ведь нам и лет уже не двадцать.

Часть III. От механики до психологии

Решение, куда поступать после школы, я приняла очень просто: выбрала вуз, который находился ближе всего к дому. Им оказался «мясо-молочный институт» на «Пролетарской» (ныне «МГУПП — Российский биотехнологический университет». — Прим. ред.). Пошла на факультет с самым маленьким конкурсом — механический. Сдала математику, русский, физику. Физику, кстати, на четыре, хотя в школе (образцово-показательной, где мы учились по вузовским учебникам) в аттестате стояла «тройка». Отучилась полгода, и повторилась история как с хором: я не пошла сдавать сессию.

Это был 1987 год, приближались девяностые. Мне хотелось самостоятельности. Учиться я дальше не захотела, устроилась работать в научно-исследовательский институт системы «Газпрома». Я ездила на работу на другой конец Москвы каждый день в течение нескольких лет, а раз в неделю возвращалась с тяжелыми сумками: нам выдавали бартерные продовольственные заказы, и я снабжала родственников и соседей сыром, колбасой, маслом и другим дефицитом.

Отучилась на машинистку. А поскольку у меня врожденная грамотность и скорость печати, как у ракеты (я же ещё и пианистка), мне довольно быстро стали приносить важные документы со всего нашего подразделения сжиженного газа, не только из лаборатории, в которой я числилась.

Потом в институте появились персональные компьютеры (одни из первых в Москве), я мгновенно научилась на них работать, писала программы для базы данных. Даже думала стать программистом.

Но в это время подружка устроилась работать в крупный банк, и ей понадобилось экономическое образование (переподготовка). Она поступила в Высшую школу экономики, а я пошла с ней, за компанию. Через полтора года у меня появилась «корочка» бухгалтера и какой-то документ в экономической сфере (в т.ч. внутри был большой курс по маркетингу). Руководитель газпромовского института предложил мне должность экономиста и всяческое содействие карьере, а я отказалась. Уволилась, проработав почти десять лет, и устроилась в коммерческую страховую компанию, где совмещала функции всех специалистов на свете — от менеджера по продажам до главного бухгалтера.

Но всё было не то. Я чувствовала, что меня интересует психология, и только она.

Часть IV. Психология как способ выжить

Спасти других или спасти себя

Каждый день я ездила на работу до Октябрьского поля по «фиолетовой ветке» (раньше москвичи называли ветки по цветам). У меня было ровно 27 минут в метро. И в это время я читала «Психопатологию обыденной жизни», «Толкование сновидений» и другие работы Фрейда. Думала, что всё понимаю (я ж умная). Конечно, нет. Но меня это так затягивало, казалось абсолютно другим миром, который не отпускал.

При этом психология как профессия сначала была только внешним слоем. Внутренним слоем, конечно, оставалось огромное личное страдание. У психологов говорят: «Ты пришел учиться или лечиться?» Студенты психологических факультетов думают, что пришли учиться, а на самом деле почти все — «лечиться». Вот и я очень быстро, уже к середине первого курса, поняла, что все-таки пришла «лечиться», и пошла в личную психотерапию.

Я была классическим «Спасателем». Мне хотелось спасти родителей и брата, у которого начались серьезные проблемы. Я хотела помочь всему миру. Это была первая мотивация.

Вторая заключалась в графике работы. Я не могу работать в жестком регламенте. Работа с девяти до шести для меня — страшный сон. Я видела себя преподавателем психологии с «плавающим» графиком, и в итоге почти двадцать лет отработала в системе высшего образования, продолжаю преподавать и сейчас. Две мотивации шли параллельно.

Про частную практику могла тогда только мечтать: психология не была такой же популярной, как сейчас. Не было кабинетов в аренду, не было спроса — вообще ничего.

Идти к своей цели

В середине 90-х количество факультетов психологии в Москве можно было пересчитать по пальцам одной руки. Среди них МГУ с академической психологией (научная теория), РГГУ и в МПГУ психолого-педагогическое направление (а это совсем не то, чего мне хотелось). Меня же интересовала именно практическая психология.

Но МГУ — это бренд, и я попробовала туда. Но всё-таки десять лет прошло с окончания школы, учебник истории почти полностью переписали. Я поняла, что с наскоку не сдам, и решила потратить год на подготовку. подготовительные курсы.

И тут — о, счастье! — мне попался Московский государственный открытый педагогический университет (МГОПУ) (с 2000 года МПГУ им. Шолохова) с его факультетом психологии и — двойное счастье — кафедрой практической (!!!) психологии. Огромная редкость для 1997 года. Эксклюзив! Конкурс на бюджет почти тридцать человек на место.

И я прошла. Даже с запасом.

Наш факультет назывался очно-заочным, но формат был очень странный: мы учились четыре дня в неделю по три пары. Это по объёму учебы побольше некоторых очных отделений. Плюс нам давали еще огромную самостоятельную работу. Например, к одному из зачетов я конспектировала вручную 800-страничную монографию Карла Юнга.

Заведовал кафедрой Александр Фёдорович Ануфриев, известный психодиагност. Он подобрал команду, которая состояла из потрясающих практиков. И все эти замечательные педагоги и крутые практикующие психологи очень любили и всегда хвалили именно наш поток.