Збигнев Бжезинский.

Второй шанс. Америка и мир (сборник)



скачать книгу бесплатно

Карл Маркс как-то заметил, что сознание обычно отстает от реальности. Другими словами, понимание сути социально-политических изменений не предшествует им и даже не сопровождает их, а наступает после того, как они произошли. Так и случилось с новыми историческими дилеммами, вставшими перед Америкой. Появилась настоятельная потребность в ясной перспективе, которая могла бы заменить устаревшие формулы, определявшие поведение Америки на мировой арене в период холодной войны. Принимая во внимание ограниченность человеческих возможностей осознавать сложный комплекс реальностей и угадывать направление развития, потребовалось около десятилетия, чтобы перспектива могла быть ясно очерчена и были найдены ее приверженцы.

Поначалу были лишь формальные рассуждения о новой глобальной ситуации и возможностях, которые в ней заключены, и все ограничивалось туманным, но позитивно звучащим лозунгом «новый мировой порядок». Его привлекательность была в том, что он означал многое для многих. Для тех, кто стоит за традиционные ценности, «порядок» предполагает стабильность и преемственность, для реформаторов прилагательное «новый» означало пересмотр приоритетов, а идейно убежденные интернационалисты в слове «мировой» слышали отрадное известие о том, что теперь путеводной звездой становится всеобщность. Однако выдвинувшая этот лозунг американская администрация была переизбрана прежде, чем его значение могло быть полностью осознано, а приход к власти новой администрации совпал с появлением более четко сформулированных и целенаправленно продуманных альтернатив.

Это интеллектуальное замешательство продлилось недолго, и появились две все более несовместимые версии прошлого и ви?дения будущего глобального устройства, доминирующие в американском представлении. Их не следует считать идеологическими системами в том виде, в котором они существовали в течение двадцатого столетия. В них не было доктринерской сути, и они не были провозглашены как непогрешимые и основополагающие документы или маленькие красные книжечки-цитатники. В отличие от жестких тоталитарных предшественников это была смесь мнений, верований, лозунгов и излюбленных изречений. Каждая точка зрения создавала рамки для относительно гибких формулировок, основанных на широко разделяемых убеждениях, изложенных в самом общем виде, извлеченных из истории, или социальной науки, или даже религии, при этом склонность к догматизму смягчалась прагматическими традициями американской политической жизни.

Первая из этих двух организующих мировую систему версий лучше всего может быть охарактеризована словом, тесно связанным с самим предметом, – глобализация. Название второй вытекает из источника ее доктринерского содержания – неоконсерватизм. Обе идеи претендовали на выражение внутреннего содержания истории. Первая, лишенная интеллектуального изящества своего противника и не пропагандируемая так широко, имела несколько источников вдохновения. Ее сторонники сфокусировались на общем значении технологии, коммуникационных систем и торговли, а также финансовых потоков, из анализа которых они делали выводы, имеющие значение для положения и роли Америки в мире.

Два слова лучше всего передают смысл этой версии: взаимозависимость и соединенность.

Во всем мире глобализация стала интригующим, сверхмодным и привлекательным словом. Она подразумевала прогресс или процесс, противоположный статичности и к тому же считающийся неизбежным. Она органично соединяла объективный детерминизм с субъективной способностью принимать решение. Утверждение, что взаимозависимость была новой реальностью международной жизни, определяло глобализацию как легитимную политику нового века. Американские представления о глобализации включали в себя инновацию, движущую силу истории, конструктивное использование возможностей, а также соединение американских национальных интересов с глобальными. Таким образом, глобализация была подходящей доктриной (и прекрасным источником лозунгов) для победителя в только что закончившейся холодной войне.

Поскольку глобализация предполагала американское лидерство, Америка не выдвигала его настойчиво. Но глобализация изначально подразумевала какое-то отправное начало, стимулирующее и генерирующее движение, и Америка – хотя и не называемая прямо – была наиболее вероятным кандидатом. Глобализация также не имела ничего общего с мертвой коммунистической доктриной, с ее установленным центром мировой революции, служащим непогрешимым источником правды в мире, обреченным на классовую борьбу. Глобализация лишь намекала на то, что Америке предназначено быть источником энергии и центром, направляющим мировой процесс, являющийся интерактивным и спонтанным в самой своей основе. Включаясь в глобализацию, Америка отождествляла себя с тенденцией исторического развития, всеобъемлющей, никого не исключающей, не устанавливающей какие бы то ни было лимиты на потенциальные выгоды.

Конечно, некоторые группы были бы отодвинуты, чьи-то узкие интересы могли бы пострадать и не обошлось бы без болезненных изменений в структуре занятости и производства. Но для энтузиастов новой эры эти ограничения были проходящей фазой, почти автоматически исправляемой саморегулированием. Глобализация видилась как путь к всеобщему равновесию, перераспределяя выгоды для многих и компенсируя первоначальные трудности немногих. А Америка, как передовой отряд глобализации, осуществляла бы свое лидерство, усиленная материально и при этом получая моральную поддержку.

Глобализация обладала еще одним преимуществом: она несла с собой оптимизм. После тревог холодной войны и неопределенности, вызванной ее последствиями, глобализация выглядела жизнерадостной и вселяла уверенность в благотворное воздействие динамической взаимозависимости. С энтузиазмом воспринятая президентом Клинтоном, она пробуждала надежду в мире растущей взаимозависимости, идущему по пути многосторонней кооперации «в будущее». Ее наиболее пылкие защитники даже объясняли развал Советского Союза не столько последствиями сталинских преступлений или результатом сопротивления антикоммунистических сил, сколько неудачей советских попыток эффективно соответствовать экономическим и технологическим требованиям нового времени.

И наконец, для глобализации была готова и мощная поддержка не только среди деловой элиты Америки, но и в мире многонациональных корпораций, которая ширилась и росла в ущербные десятилетия холодной войны. Фактически значительная часть этой элиты, озабоченная быстро усиливавшейся в мире социальной и экономической нестабильностью, возлагала большие надежды на то, что единственная оставшаяся сверхдержава примет глобализацию почти как мантру.

Глобализация не сразу стала главенствующим фактором в американском ви?дении мира. Она ускорялась за счет расширения своего пространства, становясь привычным термином среди специалистов по международным делам, воспринятая бесчисленными частными и государственными организациями, постепенно превращаясь в любимую политическую концепцию верящего в свое историческое предназначение американского президента. Таким образом, идея многосторонней кооперации стала опираться не столько на угрозы международной безопасности, сколько на благостные обещания глобальной взаимозависимости.

Уделяя поначалу внимание только экономической перспективе, сторонники глобализации быстро поняли, что ее привлекательность может быть значительно усилена за счет политической составляющей, и тогда было выдвинуто мнение, что глобализация непременно приведет к усилению демократии. И этот логический довод стал особенно полезен, когда критики доктрины утверждали, что она служит средством оправдания максимизации прибыли и инструментом инвестиционной политики в отношении экономически успешных стран с деспотическими режимами. Кровавая бойня на площади Тяньаньмэнь в 1989 году вызвала резкую критику со стороны правозащитников, заявлявших, что энтузиасты глобализации безразличны к правам человека.

Историю развития глобализации нельзя свести лишь к какой-то конкретной и общепризнанной интеллектуальной классике и, конечно, к какому-либо единственному догматическому источнику. Она завоевала признание в основном благодаря пропаганде средствами массовой информации, лозунгам, газетным передовицам, международным конференциям и встречам и изданию книг, предназначенных для общего чтения.

Наиболее заметными были книга журналиста «Нью-Йорк таймс» Томаса Фридмана «Лексус» и оливковое дерево» (The Lexus and Olive Tree: Understanding Globalization, 1999), а также известная публикация Бенджамина Барбера «Джихад против Мак-мира» (Jihad vs. McWorld: How the Planet Is Both Falling Apart and Coming Together and What This Means for Democracy, 1995). Затем появились более академические работы Джозефа Стиглица «Глобализация: тревожные тенденции» (Globalization and Its Discontent, 2002), Джагдиша Бхагвати «В защиту глобализации» (In Defense of Globalization, 2004) и еще одна весьма популярная книга Томаса Фридмана «Плоский мир» (The World Is Flat, 2005). Таким образом, глобализация была одновременно популяризирована и получила научное обоснование, почти став доктриной.

При президенте Джордже У. Буше расцвела новая доктрина – более сухая по своему выражению, более пессимистическая по направленности и более манихейская по настроению. В противоположность экономическому детерминизму, почитаемому сторонниками глобализации (марксистами в своем роде), приверженцы неоконсерватизма были более воинствующими (и таким образом, ленинистами). В вопросе происхождения доктрины Буш сознательно возвращался назад к феномену Рейгана, узаконивая себя ретроспективной исторической интерпретацией этого феномена, осмеянной в начале этой главы.

В течение своей политической карьеры Рональд Рейган умело использовал весьма распространенное среди американцев мнение, что Америка ведет напряженную борьбу, состязаясь с советским коммунизмом. К середине 1970-х годов Рейган уже воспринимался как политик, предлагающий более решительный альтернативный курс, чем пессимистическая концепция разрядки Никсона – Киссинджера. К концу десятилетия республиканцы, выбирая кандидата в президенты, отдали предпочтение Рейгану, обошедшему Джеральда Форда. В 1980 году Рейган выиграл президентские выборы, победив вторично выдвинувшего свою кандидатуру демократического президента Джимми Картера, который воспринимался недостаточно сильным противником советскому вызову и репутация которого пострадала из-за унизительного захвата американских заложников в Тегеране.

Коалиция, игравшая ведущую роль в выработке общей международной позиции, которая была названа доктриной Рейгана (и имела неоконсервативные корни), по своему происхождению не была преимущественно республиканской. Хотя Рейган и получил на выборах дополнительное число голосов вследствие недовольства многих консервативных республиканцев внешней политикой Никсона – Киссинджера и широко распространенного недовольства итогами президентства Картера, на стратегическое содержание его новой доктрины большое влияние оказали некоторые представители демократов, связанные с президентом Трумэном либо с яростным антикоммунистом сенатором Генри Джексоном. В конце 1970-х годов видные специалисты по внешней политике, такие как Пол Нитце и Юджин Ростоу, работавшие с несколькими президентами-демократами, Ричард Перл, близкий к сенатору Джексону, а также политические теоретики, в частности Джин Киркпатрик, образовали инициативную группу известных консерваторов, организовавших комитет по проблеме «Насущная угроза», выступавший за силовой подход и ужесточение доктрины в отношении Советского Союза.

Через десять лет распад Советского Союза стал интеллектуальным подтверждением победоносной роли Америки не только в недавнем прошлом, но и в будущем. Советское поражение впредь должно рассматриваться не как результат усилий двух партий, а как национальное спасение, достигнутое харизматическим лидером, руководимым группой верных сторонников. При таком пересмотре истории весь период холодной воины сводился к одному десятилетию. Лишь при Рейгане Советскому Союзу был дан настоящий отпор и восторжествовали идеи прав человека. Даже Иоанн Павел II изображался новобранцем Рейгана в их тайных усилиях по ниспровержению Советского Союза.

В действительности за таким карикатурным изображением истории скрывались туманные и запутанные реалии, с которыми столкнулась Америка после победы в холодной войне. Для того чтобы добиться успеха, американская внешняя политика должна была иметь в своей основе четкие моральные установки и ясное понимание добра и зла в таких исторических условиях, которые, по сути, были двусмысленными и не поддавались точному учету. Широкая общественность не может позволить себе пребывать в замешательстве, компромисс – это свидетельство несостоятельности агностиков, а неуверенность – интеллектуальная дисквалификация тех, кто проводит политику. Америкой должны были руководить сила и ясность, как и раньше, когда будто бы один Рейган выиграл холодную войну.

Трансформация этих посылок в единую цельную доктрину требовала времени. Новое ви?дение мира возникает постепенно, в соответствии с новыми обстоятельствами периода, наступившего после холодной войны, усилиями более молодых членов комитета «Насущная угроза» и группы политиков, связанных с консервативными журналами, а также политических аналитиков. Они разделяли убеждение, что вызов, исходивший от Советского Союза и коммунизма, теперь исходит от арабских государств и воинствующего ислама. Такой взгляд на эти проблемы целиком совпадал с мнением израильской партии «Ликуд» и пользовался значительной поддержкой среди христианских фундаменталистов Америки. Последние образуют более серьезную политическую основу для стратегических взглядов, исходящих от более элитарной первой группы.

На протяжении десятилетия это мнение о перспективе, которое можно охарактеризовать как неоконсервативное, было систематизировано, расширено и нашло выражение в сериях книг, статей, коллективных публичных манифестах, иногда адресуемых президенту США или премьер-министру Израиля. Выражая критические настроения и в отношении послевоенного Атлантического союза на том основании, что европейцы изнежены и безвольны (поддаваясь влиянию Венеры, в отличии от сильных, находящихся под влиянием Марса американцев), новая доктрина призывает смелее полагаться на американскую политическую и военную мощь. Чаще неоконсерватизм оглашается в коротких, порой воинственных заявлениях и статьях, но одной из первых попыток развернутого изложения этой позиции стала книга Роберта Кагана и Уильяма Кристола «Сегодняшние опасности» (Present Dangers: Crisis and Opportunity in American Foreign and Defense Policy (2000 г.)), в которой развивается содержание их статьи Toward a Neo-Reaganite Foreign Policy, опубликованной в «Форин афферс» в 1996 году.

Хотя эта статья и написана с пылом, свойственным истинно верующим, доктрина, названная неоконсервативной, не содержит полной картины изменений, происходивших в мире после холодной войны. В основном в ней излагается модернизированная версия империализма, не связанная с новой глобальной реальностью и новыми социальными тенденциями. Скорее, книга отражает специфические представления неоконсерваторов о приоритетах на Ближнем Востоке. Помимо страха и гнева, вызванного нападением 11 сентября, неоконсервативный выбор выражается в том, чтобы, воспользовавшись моментом, изложить лишь свои собственные проблемы.

Без 11 сентября доктрина, вероятно, по-прежнему выглядела бы малозначительным явлением, но это катастрофическое событие придало ей видимость актуальности. Вскоре представители неоконсервативного направления в администрации Буша II преобразовали свое мнение в официальную политическую и военную доктрину. Вслед за 11 сентября доктрина переместилась и в сферу внутренней политики. Активно пропагандируемый страх перед терроризмом создал новую политическую культуру, в которой моральная убежденность находится на грани социальной нетерпимости, в особенности по отношению к тем, чье этническое происхождение или внешность дают основание для подозрений. Бдительность в отношении иммигрантов или даже сбившихся с пути профессоров, особенно с проарабскими взглядами на ближневосточные дела, также отражает желание оправдать собственные тревоги. Даже гражданские права иногда уже рассматриваются как помеха эффективной национальной безопасности.

Стремясь к более широкому общественному признанию, такой взгляд на мир, отстаиваемый неоконсерваторами как исторически оправданный новыми глобальными обстоятельствами, приобрел респектабельность благодаря двум подлинно проницательным академическим работам. Их совокупное влияние на формирование исторического восприятия сквозь туман, еще оставшийся от холодной войны, придает новому ви?дению эпохи близкий по духу интеллектуальный контекст. Первой была книга «Конец истории» (The End of History and the Last Man, 1992) Фрэнсиса Фукуямы, который сначала был близок к неоконсервативным кругам, но позднее стал самым активным противником взглядов Чарлза Краутхаммера, ведущего популяризатора неоконсерватизма. Другой, еще более серьезной работой была книга «Столкновение цивилизаций и перестройка мирового порядка» (The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order, 1996), написанная Сэмюэлем П. Хантингтоном, с самого начала выступавшим с критикой неоконсервативных рекомендаций. Каждая из этих книг содержала глубокую характеристику переживаемого уникального момента истории, раскрывая его сущность и фундаментальные противоречия.

Книга Фукуямы, написанная в традиции гегельянской и марксистской диалектики, показывала, хотя в отдельных местах и вводила в заблуждение, что политическая эволюция человечества увенчалась победой демократии. Этот вывод, встреченный шумным одобрением, был многими воспринят как доказательство того, что демократия стала теперь неизбежной судьбой человечества. (Неоконсерваторы после 11 сентября использовали эту интерпретацию для обоснования своих активистских рекомендаций.) Возможно, лишь название книги вводило в заблуждение, тем более что автор позднее выразил сожаление о том, что был неправильно понят, и утверждал, что его выводы относительно эволюционной модернизации были не так далеко идущими. Но предполагаемая им историческая неизбежность демократии служила серьезным основанием для тех, кто настаивал на том, чтобы Америка всеми доступными ей средствами выступала за продвижение демократии в качестве центрального направления политики США на Ближнем Востоке. Таким образом, догматический активизм сочетался с историческим детерминизмом.

Так же неоконсерваторы использовали и великую цивилизационную интерпретацию Хантингтона (который, в свою очередь, обращался к «Закату Европы» Освальда Шпенглера и «Постижению истории» Арнольда Тойнби: первая была написана вскоре после Первой мировой войны, а вторая – после Второй мировой) для обоснования их представлений об экзистенциальном конфликте с исламом по проблемам основных ценностей. В этом отношении непреднамеренное политическое влияние Хантингтона было даже более сильным, чем влияние Фукуямы. Его концепция, доказанная с большой изощренностью и убедительностью, послужила предупреждающим пророчеством: нельзя позволить себе стать самодостаточными. Но в течение нескольких лет, особенно после 11 сентября, «столкновение цивилизаций» стало широко признанным диагнозом глобальной реальности, еще совсем недавно, в 1990 году, казавшейся отдаленной.

Результатом стала манихейская доктрина, с которой ни один из двух исследователей не мог бы примириться: демократия, провозглашаемая неотвратимой целью развития человечества, вступала в экзистенциальный конфликт с основными ценностями. Но такой результат не редкость: в свои поздние годы Джордж Кеннан жаловался на то, что его широко признанный и открывающий новый путь научный труд, обосновывающий политику сдерживания сталинистской России, был искажен прославляющими его анализ и стремящимися проводить его рекомендации в жизнь. Во всяком случае, понятие «демократический конец истории» как заключительный момент великой коллизии с фундаменталистским исламом стал для неоконсерваторов лучом света, пронзившим туман после холодной войны.

Таким образом, глобализация как поднимающаяся волна и неоконсерватизм как призыв к действию стали доминирующими на политической сцене, оттеснив альтернативные точки зрения. Тем не менее, чувство облегчения в конце холодной войны вызвало некоторое беспокойство по поводу глубинных проблем Запада, особенно в сфере морали и культуры. Возникали вопросы о перспективной жизнеспособности западной культуры, которая, казалось, все больше утрачивала моральный компас. Отсутствие этого компаса и стало для меня поводом публично поставить вопрос (это было в 1990-м, в университете в Джорджтауне на лекции, озаглавленной «Послепобедный блюз»), действительно ли поражение коммунизма означает победу демократии.

Этот вопрос рассматривался и в связи с будущим прежних коммунистических стран Восточной Европы и крушением Советского Союза. Для восточноевропейских стран привлекательность Европы была маяком и идеалом. Историческая и географическая близость объединенной Европы помогла бы преодолеть сорокалетнее подчинение коммунистической доктрине. Для России коммунистическое наследие было укоренившимся более прочно и к тому же усугублялось имперскими традициями старой России и ностальгией по их возрождению. Можно было бы полагать, что поэтому логичным курсом для Запада должна быть долговременная политика, направленная на вовлечение России в более тесные отношения с Европой, но не было заметно, что кто-либо в Вашингтоне серьезно и конструктивно думает над этим вопросом.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10