Сердце самой холодной вьюги

Оксана Заугольная

Сердце самой холодной вьюги

Посвящается моему любимому мужу Алексею, без которого не было бы никаких историй и книг

© Заугольная О., текст, 2026

© Сергиенко Ю., иллюстрации на обложке и закладке, 2026

© ООО «Феникс», оформление, 2026

© В книге использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Глава 1

Коляда, Коляда, отворяй ворота!..

Маруся скользнула к окну, прижалась носом к заледеневшему и оттого непрозрачному стеклу. Хотелось зажечь лучину да выглянуть во двор, ведь остались еще рогатые печенья, только протяни руку к блюду. А даже если и заругает кто, так авось к ее возвращению успокоится. Коляда же их двор мимо прошла, только самые малые ребята за угощением заглянули. Как же так?!

Зафыркала, точно лошадь, Цыба:

– Ляг немедля, не смей! – зашипела она с печи.

И Марусе зябко сделалось, словно и не в доме она, а уже во дворе, где движется и кружит Коляда. Раньше на печи бабка спала. Куда она делась и когда? Маруся и не запомнила. Потом матушка, как заболела, на печь перебралась, да только не помогло ей тепло: ушла матушка вслед за бабкой. А вот Цыбу никакая хворь не берет. Сколько лет в их доме живет, а все как девица юная выглядит. Маруся уж и не знала, что с теткой не так. То ли русалки на лицо плюнули, то ли цветок папоротника нашла, а вместо клада взяла юность да здоровье.

А может, и у матушки здоровье отняла. Хиреть та начала, когда родная сестрица в дом гостьей пришла да приживалкой осталась.

Заворочался отец на лавке.

– Не ходи, Маруся, – прогудел он. – Чай, круг Коляда завершает, опасно там молодым девицам. Раньше плясать надо было, когда подруги звали!

Маруся щеку закусила, чтобы не ответить батюшке, что мачеха ее завалила хлопотами: в коровнике убери, печь почисти, избу вымети, печенье напеки. Звали ее Неулыба и Милица колядовать. Как не звать?! Да только как работу бросишь? И Сухота бы с ними увязалась.

Словно подслушав ее мысли, захихикала с полатей Сухота.

– Да не пойдет она, чего переживаете, – тоненько пропела сводная сестрица. – Побоится лезть в стужу да плясать с козлами.

Вздрогнула Маруся. Побоится? Да как бы не так! И не подумала, что сестрица нарочно подстегивает, словно лошадь к обрыву гонит. Накинула Маруся нагольный тулуп – чтоб не жалко было, если она пропадом пропадет вместе со всей одежей, – да в сени выскочила.

Заворчал под крыльцом дворовый пес Полкан, но не вылез. Кто по своей воле-то в такую ночь нос высунет? Закружит, заведет Коляда, чтобы дать новому солнцу разгореться, там и до́ма потом не найдешь.

Песня делалась то громче, то тише, и Маруся поспешила на улицу. Легкие обожгло морозным воздухом, но сразу стало легче. Не убьет ее Коляда, не по ее душу эти песни и пляски.

Вдалеке рассекало тьму огненное колесо на крепком дрыне, и Маруся поспешила туда. В день длиной с воробьиный скок начинались праздничные гуляния. Все торопили зиму, ждали молодое зимнее солнце. Первый круг Коляда делала, едва высыпят на небе звезды. Дети и старики, девки и парни наряжались в вывернутые наизнанку тулупы, нацепляли маски на лица или мазали щеки углем да так и гуляли по домам, пели песни, угощались сластями.

Как становилось студенее да темнее, так и разбредались колядующие по домам. Бабы разбирали детей, девки прощались с парнями у своих ворот, а поредевшая толпа выбиралась за околицу, делая круг и возвращаясь в деревню. И вот же чудо чудесное – еще больше людей собирало колесо к обратному ходу. Да только людей ли?

Коляда, Коляда,Уродилась Коляда!Кто подаст пирога —Тому двор живота…[1]

И Маруся нырнула в пляшущую толпу. Вокруг скакали и пели в масках с рогами, некоторые лица белели, как и у нее самой, но поди разгляди, свои там или нет. На обратное колесо и Хозяин Зимы своих снегурок отпускал поплясать, а из них кто в лесу родился, а кто и замерз насмерть, чтоб урожай по осени хороший был. Видела Маруся лица знакомые, а кто есть кто – и не разглядеть. Только всполохи огня желтыми да красными пятнами раскрашивали чужие щеки. Поди разбери, кто сам румяный, а кого огонь румянит.

Закрутили Марусю в пляске, хватали за руки, теребили тулуп. Весело и жарко стало ей. Только тут она забывала о матери и о том страшном, что ждало ее саму.

– Коляда, Коляда! – пела она со всеми, пытаясь в пестрой круговерти углядеть, кто вокруг нее пляшет. Вот Велибор с бледным восковым лицом – помер он еще прошлой зимой: пошел за дровами да так и не вернулся. Тела не нашли тогда, теперь Маруся видела почему. Помер не помер, а поплясать отпустили, славить новое солнце, пришедшее заместо старого. Только чего Марусе бояться? Мертвяки ей не указ: руки их холодные, а больше и нечего бояться.

Рядом скакал рогатый бородач – ну точно настоящий козел, только на задних ногах. Главный в колядках, первый запевал он скрипучим, блеющим голосом. Схватил Марусю за руки застывшие да потащил через хоровод. Где в сугроб встанет, там и следа не останется, стукнет копытом – и неслышно даже.

Не страшно было Марусе, лешего она и в лесу встречала, а зимой в деревне да рядом с колесом огненным нет у него силы, не убьет, с собой не уведет. Не он смерть Марусина.

Хохотала, верещала толпа, выл волком деревенский шептун[2], отгонял настоящих серых. То в одном замерзшем окне, то в другом светилась лучина, поглядывали любопытные парни и девки за плясками оборотной стороны колеса, но из дома выходить не спешили. Марусе было тепло и весело. Она видела, что мелькнула за своим оконцем Милица, а вот Неулыба не выглядывала. Ужель спит?

Этой толпе открывали только самые смелые, да и те лишь кидали прямо в снег угощение и скорее дверь на засов запирали. А толпе и не надо угощений – пляшет она, беснуется, будто в последний раз. Так оно и есть: солнце новое родится, так не все его увидят.

Коляда, Коляда…

Марусины ладони, только-только отпущенные сонным лешим, снова попали в плен чужих рук.

Парень незнакомый, хорош лицом, высокий да чернобровый. Пришел! Да как ему не прийти? Маруся сердцем чуяла, что придет, не зря в колодец накануне рогатое печенье бросала да воду в ладонях заговаривала! Неулыба еще насмехалась над ней, что водяного она приманивает.

– С новым солнцем, сестрица, – шепнул чернобровый, приблизившись к губам. – Не пугаю я тебя? Не боишься, как моя матушка?

– Не боюсь, – рассмеялась Маруся, закружилась прямо под жарким колесом. – Чай родная кровь не водица!

– Водица – не водица, а утопнуть можешь, – усмехнулся братец. Обнял крепко, только от его объятий водой студеной тянуло. – Но не бойся, тебя не обижу.

Засмеялась Маруся. Разве ж она боялась? Ее другая смерть ждала – лютая. Заневестилась Маруся еще прошлой осенью, знать, недалек тот час, когда мачеха со двора погонит, за клубочком ниток к Бабе-яге отправит. И не вернется оттуда Маруся, даже косточек не останется. Хоть пока и отгоняла она женихов от своего двора как могла: кого языком злым обидит, кого нравом пугнет. А все равно боялась – вдруг найдется смельчак, что не побоится к ним на двор сватов заслать, да не к Сухоте, а к Марусе? Тут и смерть ее придет.

Вот и выплясывала сейчас, чтобы хоть немного дольше живой себя чувствовать. А что людей, да еще и немертвых, вокруг все меньше становилось, то разве ж это горе?

Только почувствовала вдруг Маруся, что руки коченеют, под тулуп вывернутый холод костлявыми пальцами лезет, ноги сковывает. Губы уже в улыбке не растягивались – холодно. Испуганно глянул братец незнакомый.

– Уходи, сестрица, – прошептал он и ладони ее из своих выпустил. – Сам Зимний Хозяин пожаловал, снегурок своих обратно в лес уводить будет. Приглянешься ему – и тебя заберет.

Хотела Маруся похвалиться, что никому, кроме Яги, ее не забрать, только голос не слушался. Плясала еще вокруг разношерстная толпа, но песен уже не было слышно, лишь топот копыт и шорох тулупов.

«Хозяин, Хозяин, Хозяин», – скрипел под валенцами и лаптями снег, да и только. Все прочие звуки стихли, и даже колесо словно горело тише – без треска и жара.

Не выдержала Маруся тишины и холода, бросилась обратно к родительскому дому, да только калитку за собой прикрыла и обернулась. Толпа замерла вокруг огненного колеса и расступилась, когда из леса вышел к ним светловолосый парень в синем кожухе. От ее дома видно не было ни вышивки на кожухе, ни лица его, но Маруся почему-то чувствовала на себе его взгляд, что до самых косточек пробирал.

А парень огненное колесо голыми руками ухватил да и вверх подбросил. Не вернулось колесо, тьмой накрыло деревню, зашумела, развеселилась толпа пуще прежнего.

Коляда, Коляда, отворяй ворота!

Охнула Маруся и скорее к дому. Залаял Полкан, выбрался размять лапы да нечисть попугать. А Маруся нырнула в сени, стряхнула с косы черной иней – а заодно взгляды чудные, прикосновения холодные, – да в теплую избу прошла.

– Вернулась, – проворчала Цыба. – Того гляди беду на дом накликаешь, это же надо, с другой стороны колеса плясать с Колядой!

Марусе бы промолчать и тут, но устала она все в себе держать.

– От брата поклон, – буркнула она, забираясь на полати. – Говорит, скучает по матушке, увидеться хочет.

Выругалась злобно Цыба, снова заворочался на лавке батюшка.

– И охота тебе по холоду скакать да маменьку злить, – прошептала Сухота, отодвигаясь подальше от Маруси. – Мертвечиной от тебя тянет и холодом. Спала бы на лавке, авось не замерзла бы. Нет же, ты на полати лезешь!

Сестрице Маруся не ответила. Как объяснить той, что с родной маменькой живет, каково сиротой быть да день за днем ждать, когда уже мачеха к Яге с заданием ушлет?

Сожрет Марусю Яга, снова почернеет от горя отец. Лучше уж не давать ему такой заботы[3], раньше первой оттолкнуть. Вот и отпиралась Маруся, волчонком смотрела, дома не дневала, лишь ночью пробиралась на полати. О женихах и думать не думала. Только стоит на кого заглядеться, так погонит мачеха со двора в лес темный да чащу непроходимую. Сгинет там Маруся, так и не изведав поцелуев горячих.

Хоть бы Сухоту кто замуж взял, может, и подобрела бы мачеха. Да только имя человеку не зря дается. Не было в Сухоте сдобности да приятности. Лицо узкое, как у козы. Глаза навыкате, косица тощая. Сколько Цыба ее ни кормила, парным молоком ни отпаивала, а толку никакого – тощая, как спица, была Сухота, никому из парней не люба. Да и подруг у Сухоты не водилось. Только и таскалась она за Марусей да ее подруженьками. Куда Маруся, туда и она. Милица и Неулыба терпели ее, но первыми не заговаривали и одну с собой не звали. Так что зря мачеха старалась Марусю заботами занять – без нее и Сухоте весело не было. А все потому, что глаз у Сухоты был завидущий да темный. Изурочить[4] могла завистью своей. Скажет только, что повезло девице с косой толстой, со щеками румяными – и залихоманит несчастную: или девка за водой пойдет и ногу сломает, или руками в огонь сунется.

Как ни проверял Сухоту шептун, как ни водили к ведающим старухам, ответ один был: нет в ней колдовства бесовского. Просто совпадения, и только!

Маруся согрелась наконец и стала уже глаза закрывать, как завыл в трубе ветер, хлопнула на печи вьюшка.

– Ой, глядит кто-то, – вскрикнула Сухота. – В оконце парень какой-то смотрит!

И как только парня разглядела в такой-то темноте! Маруся к краю полатей подползла, тоже на далекое оконце глянула. Затянуло его льдом неровным, некрасиво было, темно. А сейчас посветлело будто, узорами окно расцвело, да до того чудными, что смотрела Маруся во все глаза, мечтая свой тулуп тканью обшить да на кожухе такие же узоры вышить. Как ладно получится – всем девицам на зависть, парням на диво!

Снова медведем заворочался батюшка да сел в темной избе.

– Нашла парня, Сухота, – проворчал он глухо, ну ровно косолапый! Вытащил из-под головы подушку пожиже да и прислонил к заледенелому оконцу, разом закрывая его целиком. В полной темноте нехотя добавил: – Мороз это. Небось опять от снегурок устал да новую девицу ищет. Не любви ему надо, проморозит до самого сердца, там и конец придет.

Сухота в самую глубь полатей забилась, лежала не дыша, так ей страшно было. Только и слышала Маруся, как ее сердце стучит. Собачьего воя или лая слышно не было, не промерз бы Полкан, на Мороза глядючи!

Завернулась Маруся в тулуп, поближе к печной трубе улеглась. Тепло стало, а в трубе ветер воет да на два голоса сказку тянет.

– Скучно мне, скучно, – ветром завывал мужской голос. – Солнце новое взойдет, день расти начнет.

– Жениться тебе надо, Мороз, – бормотал скрипучий голос в ответ, точно дверь в сенях застыла от холода и теперь скрежетала на петлях. – Сколько можно уводить в лес девиц, скоро никаких оврагов не хватит. По весне не все оттают, не все в овраги спрячутся до зимы, лес мой засоряешь, да и навий царь недоволен будет.

– Я и хочу жениться, Яга! – недовольно трубил в остывающей печи Мороз. – Но они все, жаркие или мертвые, только и знают слезами умываться, по семье тоскуя. А я на слезы смотреть не могу, сразу успокоить хочется. Эту воду соленую, слезы горючие, в ледяные кристаллы превратить!

– Девицы живые – хрупкие, – усмехнулась Яга. Хлопнула вьюшка, а Маруся под тулупом зажала уши руками, но все равно слышала каждое слово. – Знаю одну, Мороз. Холодная снаружи, огнем внутри горит и не прогорает.

– Да я и ее заморожу, – прогудел Мороз. – Во мне-то огня нисколько нет. Только мороз трескучий да смерть холодная.

– Не торопись, Мороз, и на твой холод жар найдется, – усмехнулась, скрипнула вьюшкой Яга. И дальше выл ветер, путаясь под крышей.

В избе было тепло; похрапывал отец, положивший вместо тюфяка под голову руку; с посвистом сопела на печи Цыба, да ойкала и ворочалась Сухота. Вот и Маруся наконец уснула.

Кто-то еще ходил по крыше, ступал мягко, да тяжело. Но не лаял Полкан, не беспокоилась и Маруся. Она сомкнула глаза, и ей приснилось лето.

Жаркое. Тяжелое. Давно оставленное позади.

То лето она помнила, словно оно было вот только что. А на деле минуло с той поры много лет и зим…

Глава 2

…Даже летний лес опасен для тех, кто только-только первую косу заплел. И как Маруся тогда запамятовала? Нельзя в лесу одной ходить и летом. Сладко пахнут душистые травы и раздавленная земляника, которую не заметили под листочками. Жужжат пчелы, слетаются к босым ногам на запах липкого ягодного сока. Хорошо в лесу, привольно, но небо не видать из-за еловых верхушек, что смыкаются над головой, да еловые иглы колют руки, под ногами трещит трухлявые ветви.

Маруся не собиралась плакать, слезами ведь беде не поможешь. Только как ни аукала она – никто не откликался. Ноги сбила, чуть в глубокий овраг не скатилась, да за куст зацепилась сарафаном. Пахнуло из оврага холодом и смертью, отпрянула Маруся. А ну как добралась она до тех диких мест, где летний зной переживают ледяные девки-снегурки, а может, и сам Мороз там холодов ждет?

Зябко стало Марусе, несмотря на теплый день. Ринулась она прочь от оврага, запнулась о кривые еловые корни, кубарем покатилась, поднялась и снова бежать. Где же деревня? Или к реке бы выйти, там уж по руслу к людям выберется.

Но всего и получилось, что на полянку небольшую выскочить. Густо поляна заросла земляникой, но Маруся ее не заметила. Словно из-под земли шагнула к ней женщина. Схватилась цепко за ее подбородок, потянула повыше, в глаза заглянула.

– Ты-то мне и нужна, Маруся, – усмехнулась женщина по-змеиному. – Сама в лес пришла, саму тропы звериные ко мне вывели.

От страха Маруся едва не сомлела, ногти женщины больно царапали кожу, и девица не смела даже опустить голову, чуя, что еще немного – и закричит раненым зайчонком на весь лес. Только никто не спасал плачущих русачков, вот и ей спасения не будет.

– Лес любит тебя, раз не сгинула, – продолжала незнакомка, разглядывая что-то в Марусиных глазах. – Река не примет – от вашей семьи уже она дар получила. Только старости дома тебе не встретить. Нет, не встретить.

Уж и слезы на глазах Марусиных выступили, а все не решалась она молить незнакомку, чтобы та ее отпустила. Язык от страха отнялся! Может, колдунья из соседней деревни или просто чужачка, решившая припугнуть заблудившуюся девочку? Маруся и верила, и не верила своим мыслям, а спросить робела.

– Только лишь заневестишься, как отправит тебя мачеха к Яге за клубочком ниток, и не вернется даже косточек. Батюшке родненькому не над чем плакать будет!

Что там батюшка – Маруся и сама пыталась не расплакаться!

Высокая женщина с волосами черными как смоль да распущенными так, как никто в деревне не носит, продолжала больно цепляться сухими, как веточки, пальцами за подбородок. Тянула вверх, заглядывала в глаза своими черными очами.

Страшно сделалось Марусе, и слова такие горькие. Нет, не из соседней деревни эта женщина. Небось старуха-лихоманка али чужачка какая.

– Матушка не позволит! – только и сумела прошептать Маруся, когда вернулся к ней дар речи. И теплее сразу стало, будто мамины руки, точно мягкие крылья, ее накрыли. Да только глянула незнакомка черными глазами – и исчезли крылья, зябко стало, мороз по коже прошел, точно в одном сарафане Маруся зимой очутилась в лесу.

Совсем низко нагнулась к ее лицу женщина, тяжелым духом обдала лицо.

– А никто в сырой земле ее и не спросит, – прошипела она змеей. – Жди! Жди! Сожрет тебя Яга и косточек не оставит!

Последние слова были произнесены, когда уже отпустили Марусю и спиной к ней повернулись. Шаг, другой – и исчезла незнакомка в лесу. Только показалось Марусе, что походка ее изменилась, а гладкие, черные, как воронье крыло, волосы поседели и вылезли клочьями. Может, и впрямь привиделось – на глазах-то туман от слез стоял.

Всхлипнула Маруся, про лукошко с ягодами позабыла и побежала прочь. Так и неслась испуганной косулей, дороги не разбирая, пока под ногами болото не раскинулось. Тут уж остановилась Маруся, на колени упала в мох, сарафан испачкала.

От трясины пахло, как изо рта незнакомки: гнилой водой, пряными травами да ягодной горечью. Успокоилась Маруся, поднялась снова на ноги. Поблагодарила лешего, что не дал ей в самую темную чащу забраться. Уж из Навьего царства еще поди вырвись. А тут отдышишься и пойдешь себе потихонечку.

Долго ли коротко плутала Маруся. Коса ее растрепалась, сарафан промок, но выбралась она к просеке, где бабы ягоды собирали. Милицы и Неулыбы не видать, не иначе как набрали полные корзинки и домой отправились. Не дождались Марусю. Нет, как ни выглядывала она подруг, нигде их приметные сарафаны не мелькали.

Зато тут к ней сразу сестрица бросилась.

– Где же ты была? – Сухота ее за косу дернула. Вроде в шутку, а как больно! Даже слезы на глазах выступили. – Мы с маменькой вон сколько ягод набрали! А ты где лукошко потеряла?

Промолчала Маруся. Что тут сказать? Напомнить, что вдвоем они с Сухотой глубже в лес пошли, от Милицы и Неулыбы оторвались, вроде как там ягод много, а солнце меньше печет. И подруг не позвали, чтобы самим больше досталось. И придумала это Сухота, которая так и тянула Марусю за темные деревья. И что аукались-аукались, а потом Сухота отвечать перестала? И шла Маруся, шла, надеясь наконец услышать бабье пение, а вместо этого сначала чуть в овраг не свалилась, а потом на поляне чужачку встретила.

Красивая была женщина, хоть и одета странно, да и волосы не по-людски уложены. Так и гадай, то ли русалка какая раньше Русалий[5]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Народное творчество.

2

Колдун, ведун у древних славян.

3

Здесь: беспокойство, обременительное дело.

4

Сглазить (диалектизм).

5

Русалии – поминальный праздник у древних славян. Считалось, что в эти дни русалки выходят из воды и пребывают на земле. В течение всего периода праздника русалки находятся в непосредственной близости от человека, так что даже могут вступать с ним в контакт.