Сомниум: Пока боги голодны

Yuna Vell

Сомниум: Пока боги голодны

Пролог

Лиора

Из сна меня вырвало резким толчком, настолько сильным, что спина выгнулась на холодном камне, а воздух сдавленным хрипом вырвался из лёгких. Под рёбрами вспыхнула боль, и я открыла рот, пытаясь вдохнуть, но грудь словно стянуло железным обручем: ни глотка воздуха, ни звука — только судорога, от которой перед глазами начали расплываться тёмные пятна.

Камень подо мной ещё дрожал, и по его поверхности пробегала мелкая вибрация, отдававшаяся в позвоночнике. По стенам разбежались тонкие светящиеся линии, на несколько мгновений выхватив из мрака низкий свод, влажные стены и тёмный проём напротив; затем сияние стало меркнуть, оставляя после себя только обрывки увиденного. Мне хотелось отпрянуть, спрятаться от того, что разбудило меня в этой глубине, но тело не слушалось, а руки, стоило попытаться приподняться, дёрнуло назад, и над головой с металлическим лязгом натянулось железо.

Первый вдох обжёг горло, второй оборвался кашлем, и мне пришлось снова опуститься на плиту, не в силах сделать ничего, кроме как жадно втягивать воздух и ждать, пока грудь перестанет судорожно сжиматься. Я боялась отвлечься от дыхания, боялась, что если хотя бы на мгновение перестану следить за каждым вдохом, то лёгкие больше не расправятся и тёмное пространство вокруг окончательно сомкнётся надо мной.

Постепенно дрожь под спиной начала стихать, а светящиеся линии на стенах бледнели, словно кто-то медленно закрывал глаза. Вместе с ними исчезали очертания свода и проёма, пока от всего увиденного не остались лишь смутные пятна, растворившиеся в густой темноте. Где-то справа капала вода, и теперь, когда собственное дыхание перестало заглушать всё вокруг, каждый удар капли о камень казался слишком отчётливым, почти нарочитым, будто невидимый кто-то терпеливо отсчитывал время.

Я несколько мгновений ждала нового толчка, не решаясь пошевелиться и прислушиваясь к тому, как под камнем затихает дрожь. Потом прошло ещё несколько мгновений, но ничего не произошло: стены оставались неподвижными, пол больше не ходил подо мной, а тьма по-прежнему молчала.

Осторожно повернув голову, я разглядела на запястье широкий металлический браслет, от которого к краю плиты тянулась цепь. Такая же цепь удерживала вторую руку; стоило потянуть их к груди, как звенья натягивались, а холодный металл больно вдавливался в кожу, будто хотел напомнить, что свобода мне не принадлежит.

— Здесь кто-нибудь есть?

Голос прозвучал хрипло и незнакомо, словно принадлежал не мне, а человеку, которого я когда-то слышала издалека и теперь пыталась воспроизвести по памяти. В пересохшем горле запершило, пришлось сглотнуть и подождать, пока першение немного ослабеет, прежде чем я смогла позвать снова:

— Кто-нибудь есть?

За тёмным проёмом никто не отозвался; только вода продолжала мерно ударять о камень, и этот звук становился почти невыносимым в своей равнодушной регулярности.

Кто-нибудь должен был заметить моё исчезновение, и эта мысль на мгновение согрела меня, позволив ухватиться за неё, как за край обрыва. Я попыталась представить встревоженное лицо, услышать голос, зовущий меня по имени, увидеть чьи-то руки, протянутые навстречу, но ни одного лица вспомнить не удалось.

У меня должен был быть дом. Дверь, которую можно найти даже в темноте, знакомый порог, чьи-то шаги за стеной, запах тепла и присутствие людей, для которых моё возвращение имело значение. Я пыталась удержать хотя бы что-нибудь из этого, но образы появлялись только затем, чтобы сразу рассыпаться: каждая дверь оказывалась выдуманной, каждый коридор вёл в пустоту, а лица стирались прежде, чем я успевала их рассмотреть.

Тогда я попыталась назвать собственное имя.

Губы шевельнулись, но за ними не нашлось ни звука.

Я не знала, кто я.

От этого стало страшнее, чем от цепей.

Упершись пятками в плиту, я рванула руки на себя, и железо отозвалось резким звоном, но крепления даже не дрогнули. Под левым браслетом выступила кровь, тонкая и тёплая, скользнувшая по коже, однако я почти не почувствовала её, потому что тут же дёрнула снова, надеясь, что второй рывок окажется сильнее первого. Боль заставила меня остановиться, но мысль о том, что нужно выбраться прежде, чем вернётся тот, кто оставил меня здесь, оказалась сильнее страха.

Руки всё ещё дрожали, когда под рёбрами внезапно кольнуло. Сначала я решила, что во время рывка потянула мышцу, и попыталась повернуться, чтобы найти более удобное положение, но боль не ослабла, а, напротив, стала глубже и острее, словно что-то медленно сжималось внутри тела.

Согнувшись настолько, насколько позволяли цепи, я прижала ладонь к боку и почему-то была уверена, что пальцы сейчас станут мокрыми от крови. Однако ткань оставалась сухой, а под ней не ощущалось ни раны, ни припухлости, ни чего-либо ещё, что могло бы объяснить эту боль.

Воздуха снова стало не хватать. Я попыталась крикнуть, но горло пропустило лишь слабый стон, потому что боль стянулась под рёбрами тугим узлом и на несколько мгновений весь мир сузился до одной точки — до пульсации под ладонью, до судорожного дыхания и до ледяного камня под спиной.

Потом боль отпустила.

Это произошло так внезапно, что я ещё долго не решалась разогнуться и продолжала дышать мелко, осторожно, прислушиваясь к тому, как отступает напряжение. Должно было прийти облегчение, но вместо него внутри разлилась тоска — необъяснимая и до слёз знакомая, будто вместе с болью исчезло что-то необходимое, чьё присутствие прежде оставалось незамеченным.

Взгляд сам собой метнулся к проёму.

Там по-прежнему никого не было, и всё же мне пришлось прислушаться, потому что казалось: совсем рядом только что оборвалось чужое дыхание. Я ждала, что из темноты появится лицо или протянется рука, но слышала только воду, собственное сердцебиение и тихое поскрипывание цепи, когда я шевелилась.

Больше лежать на этой плите было невыносимо.

Подтянув левую руку к груди, я принялась ощупывать браслет пальцами правой. Узкие металлические полосы переплетались настолько тесно, что в полутьме их легко было принять за сплошной обруч; ни замка, ни скважины на поверхности не обнаруживалось, а подушечка пальца лишь скользила по холодному металлу и цеплялась за засохшую кровь.

Наконец под большим пальцем обнаружилось крошечное углубление.

Я надавила, но ничего не произошло. Тогда попробовала сильнее, одновременно поворачивая запястье, и в наступившей тишине раздался тихий щелчок.

Браслет раскрылся.

Освободившаяся рука тяжело упала мне на живот, и несколько мгновений я только смотрела на неё, не веря, что теперь могу поднять её куда угодно. Пальцы плохо слушались, поэтому я медленно согнула их, разогнула, а затем осторожно коснулась лица.

Щека оказалась мокрой.

Когда начались слёзы, я даже не заметила.

Вытерев лицо рукавом, я поспешно взялась за второй браслет и почти сразу нашла под большим пальцем такое же углубление. Раздался ещё один щелчок, и вторая цепь со звоном скользнула по камню, освобождая руку.

С края плиты всё вокруг казалось непривычно высоким, а внизу темнел неровный пол, покрытый мелкими осколками. Пока я растирала затёкшие кисти, среди красных следов от металла проступили тонкие бледные линии, пересекавшие кожу и складывавшиеся в едва различимый рисунок.

Я провела пальцем по одной из них.

Кожу обожгло настолько резко, что рука отдёрнулась сама собой. На мгновение мне показалось, что под пальцами вспыхнул огонь, хотя никакого света больше не было, и в темноте не осталось ничего, кроме острой боли, быстро распространившейся до локтя.

Натянув рукава до самых ладоней, я больше не стала смотреть на запястья.

Ступни коснулись ледяного пола, и ноги едва не подломились подо мной. Пришлось вцепиться в край плиты и переждать слабость, пока дрожь не отступит, а затем, переставляя босые ступни с осторожностью старухи, я добралась до проёма вдоль стены.

За ним начинался узкий проход, откуда тянуло сыростью и затхлым холодом. Камень под ладонью был скользким, местами крошился, а острые обломки впивались в подошвы, поэтому при каждом шаге мне приходилось останавливаться, переносить вес и нащупывать ногой место, куда можно было ступить.

Проход вывел к лестнице.

Наверху её перегородила накренившаяся плита, между которой и стеной оставалась узкая щель — тесная, но всё же достаточно широкая, чтобы протиснуться боком. За плитой чернел ещё один проход, и я, прижавшись плечом к холодной кладке, сделала шаг, затем второй, стараясь не думать о том, что может скрываться по другую сторону.

Платье резко натянулось на спине.

Меня схватили.

С этой мыслью я рванулась вперёд, обдирая плечо о камень, и сердце забилось так сильно, что его удары отдались в горле. Я уже почти закричала, когда поняла, что ткань удерживает меня не чья-то рука, а всего лишь острый выступ в кладке.

Здесь никого не было.

Это был только камень и зацепившееся платье.

Заставить себя отступить оказалось труднее, чем протиснуться в щель: дрожащие пальцы долго не могли освободить ткань, а когда мне наконец удалось это сделать, я ещё несколько шагов прошла, не оборачиваясь, словно за спиной действительно могло оставаться что-то, способное последовать за мной.

Каменные ступени закончились, и под ногами стала рыхлая земля. Из трещин в кладке свисали мокрые корни, цеплялись за волосы, скользили по лицу и шее, а потолок постепенно опускался всё ниже, пока мне не пришлось согнуться, а затем встать на четвереньки.

Впереди серел свет.

Земля холодила ладони, под коленями хрустели мелкие камни, и с каждым движением свет становился шире. Оттуда тянуло ветром — настоящим, свежим, наполненным запахом мокрой листвы и дождя, — и этот запах казался почти невозможным после затхлого подземелья.

Последние корни пришлось раздвинуть руками.

Снаружи шёл дождь.

Мелкие капли оседали на ресницах и стекали за ворот, над деревьями лежало низкое серое небо, а ветви раскачивались под ветром, заставляя листья дрожать и шептаться. Всё вокруг двигалось, звучало и дышало, и после тесного подземелья эта внезапная широта пугала едва ли не сильнее, чем тьма.

Голова закружилась, поэтому я опустила взгляд и села прямо в мокрую траву, подобрав под себя ноги. Некоторое время я просто смотрела на ладони — на грязь, забившуюся в складки кожи, на дрожащие пальцы, на рукава, скрывавшие следы браслетов, — и пыталась понять, куда идти дальше.