Укротить Волкодава

Яся Белая

Укротить Волкодава

Пролог

Ничто так не поднимает настроение, как новый заказ.

Девушка с приятным голосом сначала хвалит меня как флориста:

– Я в восторге от вашего портфолио! Хотела бы встретиться и обсудить свадебное оформление.

– Диктуйте адрес, – радостно прошу я, прижимая смартфон щекой к плечу и записывая координаты в блокнот.

– Отлично, буду минут через пятнадцать…

Чёрт! Вот как не вовремя моя машина сломалась, придётся ехать на такси. А я не люблю такси, брезгую, в них кто только не перебыл до меня. Но выхода нет – не на общественном же транспорте добираться, в конце концов. Бррр… От одной мысли плохеет.

Раньше мой папа-генерал давал мне машину с водителем для личных нужд, а когда вышла замуж – Кирилл сразу же подарил мне милейшего зелёного «Жука», модифицированную ретромодель, между прочим. Лишь в редких случаях в своей жизни мне приходилось передвигаться на такси. И вот сегодня, как назло, мой «Жучок» зачихал. Пришлось отогнать его на сервис. А оттуда – звонили час назад, сказали, что провозятся ещё пару дней.

И теперь я, вся такая красивая, топчусь здесь, ожидая чужую машину.

Она вскоре подъезжает, и таксист – мужчина средних лет приятной наружности – окидывает меня каким-то тревожным взглядом.

– Девушка, вы одна? – зачем-то спрашивает он.

– Одна, – удивлённо отвечаю я, усаживаясь на пассажирское сидение и пристёгиваясь. – Я говорила об этом диспетчеру. – А что – что-то не так?

Он медлит, словно взвешивает информацию, потом говорит:

– Да Округ тот неблагополучный. Оборотни иногда шастают. Причём – самые отмороженные. В криминальной хронике часто мелькают. Я бы свою дочь туда даже днём не пустил.

Фыркаю. Нашёлся ещё один заботливый. Будто мне отца и мужа мало.

Оборотни-оборотни-оборотни… Да, они существуют. Да, с ними заключён Договор. И вроде бы они не трогают людей.

Вроде бы…

Не знаю…

Я не слежу за такими новостями, однако все попытки покровительствовать надо мной отсекаю сразу:

– Я разберусь.

Мужчина пожимает плечами.

– Дело ваше… – и трогает машину.

Дальше едем молча, но слова его почему-то не выходят из головы.

Для меня криминальная хроника – что-то из другой вселенной. Мой мир – порядок, стабильность, благополучие. Муж – сотрудник спецслужб. Отец – военный. Всё всегда было под контролем.

Я стараюсь отогнать тревогу и думаю о работе, о цветах, о свадьбах. Оборотни тоже женятся, кстати. И оформление заказывают у флористов. Значит, всё не так уж и страшно.

Эта мысль немного успокаивает.

Я расплачиваюсь с таксистом, и, почти напевая, захожу в «колодец» пятиэтажек. Ищу нужный дом.

Чёрт, ну почему тут нет номеров? Вот как найти? Уже собираюсь достать телефон и перезвонить невесте, как в арку въезжают два чёрных тонированных джипа. Они становятся так, что перегораживают единственный выход. Мне это очень не нравится – когда буду выходить, придётся протискиваться мимо этих машин, полных незнакомых мужчин.

Но ситуация ухудшается ещё больше, потому что двери машин синхронно открываются, и из них вылезают личности весьма неприятные – в чёрных кожаных куртках, большинство – бритоголовые, с татуировками. Один из них, похожий на гору, поворачивается ко мне, и я едва сдерживаю крик.

Даже мне, далёкой от криминального мира, известен этот человек – отец как-то присылал фото со строгими наставлениями держаться подальше, если что.

Вазир Алиев по кличке «Зверь». Альфа крупнейшего клана оборотней и криминальный авторитет.

И сейчас он идёт прямо на меня, загоняя, как жертву.

Я судорожно оглядываюсь, прикидывая, куда могу кинуться за помощью. Двери во все подъезды закрыты. Везде домофоны. Что делать? Стучать? Кричать? Звать на помощь? Мозг не может выдать ни одного подходящего варианта, а Зверь всё ближе.

Я пячусь, проклиная туфли на каблуках и узкую юбку-карандаш. Всё Кирюшенька, будь он не ладен, со своими загонами: облик должен быть женственным, только юбки и платья, в крайнем случае – деловые брюки. И обувь непременно на каблуке – на них я ему хотя бы до середины груди достаю. Сумбур в голове не позволяет пока что панике поглотить меня.

Отступаю ещё дальше, упираюсь в стену. Всё, тупик, бежать некуда.

А Зверь – совсем рядом. Я даже могу почувствовать жар его тела. И запах – жуткий запах страха и крови.

– Твой муженёк конкретно задолжал, – ухмыляется Зверь, наступая на меня. Такой огромный, страшный.

У меня сердце начинает колотиться в горле. Но даже сквозь нарастающий ужас доходит абсурдность его слов. Мой муж?! Офицер задолжал бандиту? Что за чушь! Бред, абсурд! Я могу сколько угодно ненавидеть Кирилла, но не сомневаюсь в его порядочности.

– Вы ошиблись! – лепечу я, мечтая слиться со стеной. Хочется говорить уверенно и смело, но выходит лишь жалкий писк. – Мой муж не имеет никаких дел с криминалом! И не водится с оборотнями!

Зверь ухмыляется ещё более хищно и зло, поворачивается к своим и командует:

– В машину её!

И когда двое громил хватают опешившую меня и волокут к одному из джипов, вслед прилетает:

– Ты плохо знаешь своего мужа.

И тут мне нечем крыть – я действительно не знаю своего мужа… Ведь два года назад меня – современную девушку в цивилизованной стране – выдали замуж насильно!

Глава 1

За два года до событий пролога

– Папа! Поверить не могу! – кричу я.

Меня раздирает злость! Такой любящий отец! Так дрожит над своей «принцессой»! Папа, который всегда разрешал мне всё, прощал любую шалость, и вдруг – осуждает! Притом – мой осознанный выбор!

– То есть, колледж ты заканчивать не будешь? – ещё раз уточняет он.

– Я уже сказала, – взвиваюсь, – нет, не буду! Не вижу себя педагогом. Хочу быть флористом. Я уже выбрала школу флористики. Поеду туда учиться и квартиру сниму! Потому что мне уже девятнадцать лет и я…

– Ты никуда не поедешь! – резко и строго отрезает отец.

Для сегодняшнего разговора он даже надел военный китель со всеми наградами. Форма подчёркивает благородную седину у него на висках и оттеняет строгие правильные черты лица.

Я всегда гордилась отцом и горжусь. Лётчик. Боевой генерал. Мама до сих пор влюблена в него, как девчонка.

Я тоже всегда даже немного хваталась перед подружками и одноклассницами: вот мой папа! настоящий герой! он на большом военном самолёте летает.

Папа всегда меня баловал, впрочем, как и маму.

Знаю, он очень любит нас. Зовёт «мои драгоценные девочки». Папа всегда был для меня идеалом мужчины. В детстве я мечтала, что мой муж будет таким же – смелым, сильным, красивым.

Но теперь я выросла, у меня другие планы и красивая мечта. Поэтому отповедь боготворимого мною отца задевает особенно.

Вскидываю голову и, пронзая взглядом, спрашиваю:

– Почему?

Меня просто опаляет злостью. Как он может?! Мало, что я поддалась их с мамой уговорам и поступила в этот дурацкий педагогический колледж, лишь бы остаться в нашем Округе, так теперь мне ещё запрещают получить профессию мечты! Немыслимо! Я уже совершеннолетняя, мне больше не семнадцать, я могу уехать, куда хочу.

Это и выпаливаю родителям – мама, кстати, тоже здесь. Сидит в стороне, листает журнал и не вступает в разговор. И это – моя нежная обожаемая мама?! Кто-то подменил мне родителей?!

Но в конце моего выступления мама всё-таки вскидывает голову и бросает на меня чуть ироничный взгляд.

– Дарина, милая, – ласково произносит она, – уехать ты, конечно, можешь. Дело нехитрое, но как жить будешь? Ты же, дорогая, уверена, что деньги растут на деревьях вместо листвы. А ты хоть день пробовала жить сама? Знаешь, как деньги уходят сквозь пальцы?

Отец подходит к креслу, в котором сидит мама, одной рукой опирается о спинку, другой – берёт холёную мамину ладошку и подносит к губам. Мама смотрит на него с нежностью и любовью.

– Ах, Марусенька, – воркующим тоном произносит он, заправляя ей золотистый локон за маленькое ушко, – если бы дело было только в деньгах. Наша сладкая принцесса никогда не бывала за чертой Округа без охраны. Не когда не ходила по другим микрорайонам. И не в курсе, конечно же, что оборотни захватывают всё большие территории. И бесчинствуют там так, что ей лучше не знать…

И это обо мне! В третьем лице! Когда я здесь! Бесит!

А оборотни?

– Папа, ты же сам говорил, что у нас Договор.

– Договор… – грустно усмехается он. – Его, доченька, подписали ещё со старыми кланами. С теми, кто прошёл Войну и на своей шкуре испытал, что ссорится с людьми не стоит. Но Война закончилась тридцать лет назад, и выросло новое поколение. Злое, обиженное, жаждущее взять реванш.

– Но… – перехожу с личного на глобальное – так меньше вспенивает гневом, – они ведь не проиграли. В колледже, на лекциях по истории нам говорили, что Договор обоюдный. Люди и оборотни пришли к соглашению.

Отец не отвечает, только тяжело вздыхает.

– Ты ещё многого не знаешь и не понимаешь, Дарушка, – говорит он. —Хорошо, скорее всего, в том Округе, где находится твоя школа, оборотни соблюдают Договор, но это не значит, что кто-то из них не захочет тебя себе. Из того, что я знаю об оборотнях, они как раз предпочитают девушек твоего типа… И? Что потом? Утащит тебя в своё логово, прощай твоя флористика. Будешь волчат рожать. Каждый год по волчонку. А если наиграется и выгонит, я, конечно, приму тебя назад даже с незаконнорожденным ребёнком, – он, наконец, отрывается от созерцания мамы и поворачивается ко мне, и я замечаю печаль в его глазах: – но зачем тебе, Дарушка, искалеченная жизнь?

Фыркаю и даже подпрыгиваю на месте:

– То есть, принять твой вариант – это не искалечить себе жизнь?

Вообще папа начал разговор с того, что сын его друга – некого Владимира Петровича Тихомирова; известного дипломата, между прочим! – попросил моей руки.

Ну да – в моей семье так говорят «незаконнорожденный ребёнок», «попросил руки» – будто мы не в двадцать первом веке живём.

– И что? – отозвалась я тогда, чувствуя, как в груди вскипает волна негодования и протеста.

– Я дал ему своё согласие, – буднично отозвался отец.

– Феерично! – возмутилась я. – А моим согласием ты не подумал озаботиться?!

– Дарина! – строго сказал отец. – Ты выйдешь за него. И точка.

– Папа! – кипела я. – Ты веком не ошибся?! Сейчас девушки не выходят замуж по воле отца! Сейчас выходят по любви и взаимному согласию.

– А ты – выйдешь, – с нажимом произнёс отец, выделяя слово «выйдешь». – К тому, он порядочный, офицер, сын уважаемых интеллигентных людей и давно любит тебя.

– Твой порядочный что – педофил? Как давно он любит меня? Мне только девятнадцать!

Вначале моей тирады папа поморщился и бросил на меня взгляд из серии «чтоб я таких слов от тебя не слышал!», но потом – смягчился:

– Два года. С тех пор как увидел тебя на выпускном.

– На выпускном?! Он что – то же со мной в школе учился?

Поморщила лоб, силясь вспомнить какого-нибудь Тихомирова из параллели.

– Нет, она уже давно не школьник, просто заезжал тогда за двоюродной сестрой.

– И сколько же лет этому не-школьнику? – спросила я, холодея.

– Тридцать один… – глухо произнесла я. Мне поплохело, и я неуклюже плюхнулась на стул.

Вот это папа называет – не искалечить жизнь?

И теперь смотрю на отца в упор, сверлю взглядом.

– Да, – без тени сомнения говорит он, – мой вариант – «не искалечить». Дарина, – голос отца наполняет нежность, он сжимает мамину руку, как бы призывая её в свидетели, – я очень люблю тебя. И, поверь, никогда бы не отдал тебя мужчине, который искалечил бы тебе жизнь. Но в порядочности Кирилла и его чувствах к тебе я уверен.

– Ах, так! – вспыхиваю я. – Ну вот и выходи за него сам!

Мать откладывает журнал и поднимается из кресла:

– Ты как с отцом разговариваешь?! – её идеальные брови сходятся к переносице.

Мама, несмотря на свои пятьдесят пять, по-прежнему тонкая, стройная, подтянутая. Иной молодой фору даст. И хотя она невысокого роста (этим я – в неё пошла), особенно на фоне высокого и широкоплечего отца, сейчас выглядит величаво и грозно, как богиня.

Отвожу взгляд и сглатываю колючий комок (я люблю смотреть на родителей, когда они вместе – как символ мужчины и женщины, созданных друг для друга). Мне не хочется грубить маме, у неё сердце, ей нельзя нервничать, но…

Я сражаюсь за свою свободу и право выбора. Поэтому тоже гордо вскидываю голову, вскакиваю со стула и говорю:

– Разговариваю, как считаю правильным. А вы тут форменный тоталитаризм развели! Никакой свободы воли!

– Доченька, Дарюшка, – тут же смягчается мама (не умеет она долго быть строгой, слишком нежная и мягкая, поэтому и мужа себе выбрала, за которым – как за каменной стеной), – мы же добра тебе хотим.

– Добра?! – кричу я. – Выпихивая замуж за человека, который старше меня на двенадцать лет!

– Ничего, – поправляет мама, – Стёпа, – любящий взгляд на папу, —старше меня на десять лет. И ничего, прожили душа в душу.

У меня на глаза наворачиваются злые слёзы – как они не понимают?! Как они могут лишать меня того, что было у них самих?!

– Мама! Вы же поженились по любви! Ты же сама говорила! – достаю последний и самый важный аргумент.

Взаимная любовь – то, что удерживает вместе маму с папой вот уже тридцать пять лет. То, что позволяет им светиться, когда они просто находятся рядом друг с другом. На моей памяти они даже не ссорились ни разу. Взаимная любовь – то, о чём я так мечтала для себя, любуясь родителями всю свою сознательную жизнь.

Мама улыбается:

– Ты тоже полюбишь Кирилла. Твой отец прав – он очень хороший мальчик.

Ага, а вернее дядя в тридцать с хвостиком!

– Похоже, вы знаете об этом Кирилле больше, чем я! А замуж мне выходить предлагаете!

– Познакомитесь, – обнадёживает отец, – не завтра же в ЗАГС.

– А когда? – вырывается у меня.

– В субботу.

И тогда я впервые ругаюсь при родителях матом. Потому что цензурных слов у меня не хватает.

Сначала мать с отцом смотрят на меня шокировано, потом мама хватается за сердце (я давлю в себе порыв кинуться к ней), да и не успеваю, потому что отец, бережно усадив её в кресло и прошептав в волосы: «Держись, Марусенька, я сейчас!», подлетает ко мне, хватает под руку и тащит в мою комнату.

По пути нам попадаются наши управляющий, Игорь Викентьевич (ну да, у нас ведь не дом, а целая усадьба) и главная горничная, Нина Дмитриевна. Они взволновано интересуются, что случилось?

– Она, – отец встряхивает меня, как куклу, а я смотрю на него зло, – под домашним арестом. Чтобы никто не смел выпускать!

Игорь Викентьевич и Нина Дмитриевна козыряют ему:

– Так точно, Степан Михайлович! Будет сделано!

Предатели!

Даже они! Люди, которые с детства носили меня на руках!

Отец же буквально зашвыривает меня в комнату, закрывает дверь и запирает её на ключ!

Я бьюсь, ору, молочу кулаками дорогое дерево:

– Это произвол! Родительская тирания! Я буду жаловаться! Я в соцсетях напишу!

– Я уже позаботился об этом, – спокойно отзывается отец из-за двери. – Интернета у тебя не будет до субботы. И телефона тоже. А потом – пиши, что хочешь и где хочешь.

Ах, так!

Ну, ничего, у меня есть ещё козыри в рукаве.

– Я покончу с собой! Ты забыл, что тут – второй этаж! Я выброшусь из окна.

– Выбрасывайся, – всё тем же ледяным тоном отзывается мой любимый родитель, – сама же потом на всю жизнь калекой останешься.

Я сползаю вниз по двери, захлёбываясь слезами. И слушаю, как удаляясь, по-военному чеканит шаг мой отец.

Ещё долго рыдаю, сидя на полу и держась за ручку двери.

За что со мной так?!

Я ведь всегда была примерной дочкой— отличница, медалистка, участница олимпиад, в колледже шла на красный диплом, пока не поняла, что профессия – совсем не моя. У меня всегда было примерное поведение. В конце концов, я до сих пор ещё девственница! Хотя большая часть моих одногруппниц рассталась с этим «недоразумением» ещё на выпускном, а некоторые – и раньше.

Так в чём же я провинилась?

Всхлип…

Душит несправедливость, отчаяние.

Ладно, отец, хотя и от него не ожидала. Но мама! Мамочка моя! Как она могла согласиться на… насилие…

Это ведь насилие! Самое настоящее! И принуждение!

И это – собственные родители в сверхблагополучной обеспеченной семье.

Нет, я не стану этого терпеть!

Они ещё пожалеют, что поступили так со мной.

Решительно встаю, смахиваю слёзы и иду к окну. Распахиваю, забираюсь на подоконник и смотрю вниз…

уууууууууу….

Дом у нас высокий, потолки первого этажа – пять метров, да ещё метра полтора до моего окна.

Что будет с человеком, если он упадёт с шести с половиной метров? Если отец не отключил мне Интернет, я бы погуглила. Но проверять опытным путём – разобьюсь ли я насмерть или останусь калекой – желание отпадает.

Спрыгиваю с окна, забираюсь на кровать, обнимаю колени и тихо скулю.

Попробовать сбежать? Но как?

Вообще-то из окна можно спуститься, например, смотав простыни. Но, во-первых, физическая подготовка у меня сильно хромает, во-вторых, даже если я спущусь вниз – до забора бежать ещё около пятисот метров, притом – через лужайку. Меня точно заметят.

Можно попробовать вокруг дома, там до забора ближе, но там – флигель охраны. Да и вообще, если честно, играть в догонялки с папой-генералом как-то не хочется. Я знаю, как мой отец умеет «активировать резервы», если ему что-то надо.

Мысли о побеге немного успокаивают меня. Откидываюсь на подушки, смотрю на натяжной потолок – по голубому небу парят белые облака в обрамлении изящной искусственной лепнины.

Моя комната – обитель принцессы: кровать с пологом, изящный светлый антиквариат, обои с цветочками в стиле викторианской эпохи, лёгкие шторы, цветочные композиции в стиле шебби-шик – уже моё творение – на пузатых консолях, симметрично расставленных у стен. Моя мама – опытный дизайнер. У неё сеть агентств по всему нашему Департаменту. И это злит ещё меня ещё больше: в своё время мама сама сбежала из дома, чтобы получить профессию, которую её родители считали никчёмной. Поступила, начала учиться, а потом – на одной из студенческих вечеринок встретила молодого лётчика, Степана Воравских, и влюбилась. Классная история, почти сказочная. Потому что красавец-лётчик ответил на её чувства и, оказавшись человеком порядочным и с принципами, тут же сделал предложение. С тех пор они живут в любви и согласии вот уже тридцать пять лет: степенный, крепкий и надёжный папа и воздушная, будто летящая над жизнью, мама.

Мама, мамочка, мамуля… Как ты, познавшая такую любовь, можешь лишать меня счастья? Я тоже хочу крылья за спиной и бабочек в животе. А с навязанным мужем мне такое не светит.

…Вот и луна.

Незаметно наступил вечер. Я всё ещё лежу и смотрю в потолок. Так и не могу решить – что мне делать? Как выпутаться из замкнутого круга?

… и вдруг свет меркнет – в окне появляется тень человека.