Дом для своих

Дом для своих

Глава 1. Приезд в город

Поезд дёрнулся и остановился. Тимофей поднялся, взял старый чемодан и вышел на перрон. Город сразу ударил в лицо сыростью и гарью. Воздух был тяжёлым. За вокзалом торчали серые многоэтажки. Они стояли как огромные стены. Окна были тусклыми и пустыми.

Он шёл к выходу со станции, вертел головой и таращился по сторонам. Люди спешили мимо, не глядя друг на друга. Колёса чемодана с трудом крутились по бетонному полу. У общежития института было тесно. Очередь тянулась к маленькому окошку. Тимофей ждал, мял в руках документы, пальцы вспотели и дрожали от волнения. Когда подошла его очередь, женщина за стеклом бросила короткий взгляд и отодвинула папку.

– Мест нет, – сказала она ровным тоном.– Совсем нет? – спросил он.– Вообще. И не будет. Сними себе комнату. Тут стариков много, сдают.

Он вышел из общежития и остановился у входа. Ветер был влажный и холодный, от него кожа сразу стала сырой. Двор был забит машинами, но казался пустым. Ни детей, ни смеха. Где‑то далеко раздался лай уличной собаки.

Тимофей пошёл вдоль дороги. Асфальт был в трещинах, из них торчала жёлтая трава. Дома стояли очень близко друг к другу, создавая коридоры между зданиями. Все были одного цвета: старый бетон, ржавые балконы, серые стены.

Он остановился на перекрёстке. Не зная, куда идти дальше. В руках был чемодан и папка с бумагами. Вся его жизнь в этих двух вещах.

Рядом послышалось мягкое шарканье. К нему подошёл старик в длинном поношенном пальто. Лицо было всё в морщинах, глаза маленькие и тёмные.

– Потерялся, сынок? – голос у старика был тихий и скрипучим.– Комнату бы снять, – сказал Тимофей. – В общежитии не взяли.– Ну, так это к нашим надо. Наши помогут. Тут бабушка одна есть, Матрёна. Хорошая. Добрая. Комнатка свободная. Дёшево.

Старик говорил медленно, растягивая слова. От него пахло лекарствами и чем‑то кислым, как в старом погребе. Тимофей кивнул.

– Пойдём, провожу, – старик тронул его за рукав. Пальцы были сухие и холодные.– Меня Тимофеем зовут, – сказал парень, чтобы не идти молча.– Тимофей, – повторил старик, будто пытаясь что-то вспомнить. – Хорошее имя.

Они свернули во двор. Здесь было намного тише, чем на улице. Шум машин будто отрезали невидимой стеной. Слышен был только глухой стук где‑то в глубине двора и капли воды из ржавой трубы.

У подъезда на лавочке сидели ещё трое стариков и одна старуха. Они шептались между собой, но как только Тимофей подошёл, все сразу замолкли. Один из них медленно улыбнулся беззубым ртом. Старуха прищурилась, внимательно посмотрела на него и кивнула.

– Вот, – сказал проводник. – Студент. Комнату ищет.

Все старики переглянулись. Взгляд был коротким, но тяжёлым. Казалось, они успели что‑то решить без слов.

– Матрёна с первого подъезда, третий этаж, – сказала старуха. – Спроси её.

Подъезд встретил его запахом сырости и старой тряпки. Потолок был низкий, под ним тускло мигала лампочка. Стены были пятнистыми, зелёная краска облезла кусками. С верхних этажей медленно тянулось шарканье ног. Каждый шаг Тимофея по лестнице звучал глухо, будто он шёл по пустому, заброшенному дому.

На двери с кривой табличкой «3» висел тяжёлый замок. Он поднял руку, чтобы постучать, но замок дёрнулся сам, и дверь открылась. На пороге стояла старуха.

Матрёна была маленькая и сутулая. Серые волосы были убраны под выцветший платок. Лицо всё в морщинах, но кожа казалась плотной. Глаза были светлые и выцветшие, но смотрели прямо и внимательно.

– Тебе чего, милок? – спросила она. – Комнатка нужна?– Да. Я студент. Тимофей. Комнату бы снять, – сказал он.– Студент… – протянула она, всматриваясь в него. – Ну, проходи, Тимофей. Комнатка есть.

Он шагнул внутрь. В квартире было тепло. Тепло было тяжёлым, душным. Пахло вареньем, старой мебелью и чем‑то ещё.

Коридор был узкий. На стенах висели выцветшие фотографии в простых рамках. На каждой были старики. Они стояли у этого же дома, на этом же дворе. На одной фотографии лежал снег, на другой виднелась зелёная трава, на третьей были старые машины, на четвёртой новые. Лица почти не менялись. Те же складки, те же позы, одинаковые взгляды. Казалось, вокруг шли годы, а они оставались такими же.

– Комната в конце, – сказала Матрёна. – Всё готово.

Комната была маленькой. Кровать, стол, старый шкаф, тёмный ковёр на стене. Окно выходило во двор. Стекло было мутным. Сквозь него Тимофей увидел голые деревья, кривые ветки и одинокий фонарь во дворе.

– Тебе хватит, – сказала старуха. – Студенту много не надо.

Она улыбнулась так, будто знала про него больше, чем он сам. Тимофей поставил чемодан возле кровати. Пальцы дрожали, но жильё было найдено и теперь всё должно наладиться.

– Спасибо вам, – сказал он.– Жить будем мирно, – ответила Матрёна. – Тут спокойно. Тут свои. Никто не тронет.

В её голосе было утешение, но чувствовалось что‑то. Словно «никто не тронет» было не обещанием, а уже принятое решение.

– Я чай поставлю, – крикнула она из коридора. – Ты пока осмотрись, Тимофей.

Он подошёл к окну. Во дворе было темно. Фонарь давал жёлтый грязный круг. На лавочке всё ещё сидели старики. Теперь они молчали. Все смотрели в одну точку – на его окно.

Тимофей отступил. Шторы оказались тяжёлыми и пыльными. Он занавесил окно. Ткань повисла плотной стеной, и ему стало чуть легче.

Чай был сладким и очень горячим. Матрёна ставила чашку на стол медленно и осторожно. Всё время смотрела, как он пьёт.

– С дороги ты. Устал. Ничего, тут спокойно. Тут свои, – сказала она. – Привыкнешь.

Ночью город почти не шумел. Издалека тянулся ровный гул, городской суеты. Дом жил своей жизнью. Где‑то внизу что‑то глухо скреблось. Потом раздался тяжёлый удар, будто уронили большой предмет и потащили по полу. Иногда слышался тихий, протяжный звук, похожий на вздох или стон.

Тимофей лежал на кровати и считал удары сердца. Тень от шкафа вытягивалась по стене и напоминала согнутую фигуру. Он говорил себе, что это просто старый дом. Старые дома всегда шумят.

Но глухой звук снизу вдруг превратился в медленные шаги. Шаги были тяжёлыми. Они двигались под ним, как будто кто‑то ходил по подвалу, не торопился, иногда останавливался и снова шёл.

Он накрылся одеялом с головой, как делал в детстве. Под одеялом было тепло и душно. Это не успокаивало. Шаги затихли, и наступила полная тишина. Затем послышался тихий скрип, словно где‑то внизу открыли тяжёлую сырую дверь.

Тимофей сжал зубы и крепко зажмурился. «Утром всё будет нормально. Утром это будет просто дом», – подумал он. Дом, казалось, услышал эту мысль. В ответ где‑то в толще стен прозвучал едва слышный долгий вздох.

Глава 2. Жизнь у старушки

Утро началось с запаха жареных оладий. Тимофей проснулся от голода и странного чувства, что кто‑то только что стоял у его кровати. Он резко сел, оглядел комнату. Никого не было. Только шкаф, стол, ковёр на стене и полоска света от окна на полу.

Он оделся и вышел в коридор. В квартире было тихо, но воздух был тяжёлым. Пахло жареным тестом, старым ковром и чем‑то прелым. На кухне за столом сидела Матрёна. Перед ней стояла сковорода, тарелка с оладьями и большая кружка чая.

– Проснулся, – сказала она. – Садись, ешь. С дороги ты, худющий весь.

Он сел за стол. Стул скрипнул так, будто сейчас сломается. Оладьи были горячими и жирными. Тимофей откусил кусок. Вкус был обычный, но поджаренная корочка хрустнула и приятный вкус наполнил.

– Вкусно, – сказал он. – Спасибо.

– Ешь, ешь, – кивнула старуха. – Скажи‑ка, ты из какой деревни? Как живут там? Народ у вас какой?

Он стал рассказывать про свою деревню. Про реку, про лес, про школу, про то, какие зимы там настоящие, снежные. Матрёна слушала внимательно. Она почти не ела сама, только пододвигала ему тарелку ближе и задавала вопросы.

– Родители живы? – спросила она. – Братья, сестры есть?– Родители, да. Братьев, сестёр нет, – ответил Тимофей.– Друзья там, небось, остались? Девка какая?

Он смутился и пожал плечами.

– Есть друзья, – сказал он. – Девки нет.

Матрёна кивнула, будто что-то понимая.

– А боишься ты чего? – спросила она. – Высоты там, воды, темноты?

Он криво усмехнулся.

– Темноты в деревне много. Привык. А так… собак злых не люблю, – сказал он. – В детстве одна кусала.

– Собак не любишь, – повторила старуха и как‑то странно улыбнулась. – Понятно.

Она задала ещё пару вопросов. Что он любит есть, болел ли тяжело, были ли у него когда‑нибудь странные сны. Тимофей отвечал не задумываясь. Сначала это казалось обычным разговором. Потом он поймал себя на мысли, что уже рассказал ей почти всё о себе.

Он допил чай и встал из‑за стола.

– Спасибо большое. Мне в институт ещё надо сегодня, – сказал он. – Документы там, расписание взять.

– Иди, иди, – кивнула Матрёна. – Я тут приберусь. Дом у нас старый, пыльный. Надо за ним смотреть.

Тимофей вернулся в свою комнату, взял папку и остановился в коридоре у фотографий. Теперь он смотрел на них внимательнее. На первой фотографии старики стояли у подъезда. Снег, низкое небо, на заднем плане машины занесённые снегом. На второй было лето, зелёная трава, дети в футболках бегут мимо. На третьей – какие‑то чужие авто, новые подъезды.

Лица у стариков почти не менялись. Вот один в шапке, вот та же шапка через много лет. Те же губы, те же морщины вокруг глаз. Казалось, менялся только фон, а они оставались прежними.

Тимофей провёл пальцем по стеклу. Подушечка пальца оставила мутный след.

– Это соседи, – вдруг сказала за его спиной Матрёна. – Мы тут все давно живём. Двор у нас дружный.

Он вздрогнул. Не услышал, как она подошла.

– Здорово, – ответил он. – Почти как в деревне.

– Почти, – согласилась она и чуть улыбнулась. – Вечером увидишь. У нас тут бывает праздник двора. Люди выходят, общаются.

Тимофей вышел из квартиры и спустился вниз. Лестница была узкой. Запах сырости бил в нос. На стенах виднелись тёмные пятна, будто вода когда‑то ползла снизу вверх. В подъезде было пусто. Только на первом этаже он заметил старика с лавочки. Тот сидел на ступеньке и завязывал шнурок.

– В институт? – спросил старик, не поднимая головы.– Да, – ответил Тимофей.– Дорогу найдёшь. Здесь все дорожки протоптаны, – сказал старик и хрипло хихикнул.

На улице воздух был чуть свежее. Тимофей нашёл остановку, доехал до института, оформил документы, получил расписание. День прошёл быстро и незаметно. А в голове всё равно всплывали картинки: выцветшие фотографии, одинаковые лица, шёпот у подъезда.

Ближе к вечеру он вернулся домой. Солнце уже садилось, свет фонаря тускло освещала небольшую часть у подъезда. Во дворе старики опять сидели на лавочке. Они разговаривали негромко. Когда он проходил мимо, на секунду стихли, а потом снова загудели.

В подъезде снова пахло сыростью, но к этому запаху добавилось что‑то ещё. Слабый, тонкий запах сырого мяса. Тимофей поморщился и поднялся по лестнице.

У двери Матрёны он остановился. Ему показалось, что за дверью кто‑то только что двигался. Потом всё затихло. Он повернул ключ, вошёл в квартиру.

Внутри было темно. Свет из окна в коридоре почти не пробивался. Где‑то глубже в квартире щёлкнул выключатель, и лампа под потолком вспыхнула.

– Ты вернулся, – сказала Матрёна, выходя из кухни. – Как там твой институт?

– Нормально, – ответил Тимофей. – Расписание дали. Завтра уже пары.

– Хорошо, – кивнула она. – Учись. Ученье – свет. Хоть у нас тут и темновато бывает.

Он снял обувь и повесил куртку. Пахло супом, луком и опять этим странным, лёгким запахом сырого мяса.

– Ужинать будешь? – спросила старуха. – Я щи сварила. Свои, домашние.

– Буду, – ответил он. Недоесть у старых людей казалось ему невежливо.

На кухне стояла глубокая кастрюля. Пар поднимался в потолок и таял. Щи были густыми на вид. В тарелке плавали куски капусты и мяса.

Тимофей сел и взял ложку. Мясо на вкус было обычным. Может, чуть жёстким. Он ел медленно, прислушиваясь к себе и к звукам в квартире. Где‑то в другой комнате тихо тикали часы. В стене периодически что‑то щёлкало.

– Вкусно, – сказал он. – Спасибо.

– На здоровье, – ответила Матрёна. – Тут не то, что в городе. У нас всё своё. Ничего покупного.

Она снова почти не ела. Только сидела напротив и смотрела. Её светлые глаза казались тусклыми, но взгляд был цепким.

– Если что нужно будет, ты не стесняйся, – сказала она. – Скажи. Я помогу. У меня тут связи, люди. Мы своих не бросаем.

Слово «своих» она произнесла особенно. Тимофей это заметил. Но промолчал.

Когда он доел, старуха убрала тарелки, зашуршала у раковины. Вода потекла, посуда звякнула. Он вернулся в свою комнату. В коридоре снова взгляд зацепился за фотографии. Казалось, лица стариков смотрели уже чуть иначе. Будто стали ещё ближе к стеклу.

Он подошёл к окну. С улицы тянуло холодом. Старики на лавочке всё так же сидели тесной группой. Кто‑то из них поднял голову и посмотрел прямо на его окно. Тимофей быстро отвёл взгляд и дёрнул штору.

Наступал вечер. Комната потемнела. Он включил настольную лампу. Лампочка была слабой. Свет ложился пятном на стол и почти не разгонял тени по углам. В дальнем углу, возле шкафа, тень казалась гуще, чем в других местах.

Тимофей лёг на кровать, открыл расписание. Слова прыгали перед глазами. Мысли возвращались к голосу Матрёны, к её вопросам, к одинаковым лицам на фотографиях. Он отложил бумаги, сел на кровати и прислушался.

Квартира была тихой. В коридоре слегка поскрипывали половицы, будто кто‑то ходил там очень медленно и осторожно. Потом скрип пропал. Снизу, из подвала или из нижнего этажа, донёсся глухой удар. Затем второй.

Он задержал дыхание. Несколько секунд было тихо. Потом послышался знакомый звук – тяжёлое, медленное шарканье, как будто по бетону тянули мешок. Шаги двигались и уходили куда‑то в глубину дома.

Тимофей выдохнул и лёг обратно. Сверху что‑то тоже скрипнуло. Дом жил и шевелился. Старый, сырой, полный странных звуков.

Он накрылся одеялом до подбородка и долго смотрел в потолок. Тени от мебели казались живыми. Одна тень на секунду показалась похожей на сгорбленную фигуру человека. Тимофей моргнул – и тень стала обычной.

«Привыкну, – подумал он. – Просто старый дом. Просто город. Всё будет нормально».

Но когда он уже почти засыпал, ему вдруг показалось, что прямо у его двери кто‑то тихо втянул воздух носом, как будто принюхался. Потом шагнул назад и растворился в ночной тишине квартиры.

Глава 3. Уличный праздник

Утром Матрёна сказала, что вечером во дворе будет праздник. Тимофей чистил зубы в ванной и слышал её голос через приоткрытую дверь. Старуха говорила спокойно, как о чём‑то привычном.

– Наши сегодня соберутся, – сказала она. – Праздник двора сделаем. Познакомишься со всеми. Надо, чтобы тебя приняли.

Слово «приняли» ему не понравилось. Но он промолчал. С детства его учили не спорить со старшими.

День прошёл в институте. Тимофей пытался влиться в группу, запомнить аудитории, расписание и лица. Одногруппники были чужими. Они говорили быстро, много шутили, а он чаще молчал и слушал. Мысли всё равно возвращались к дому. К фотографиям в коридоре. К запаху сырого мяса. К шагам под полом ночью.