Фрунзе, 13

Владислав Янелис

Фрунзе, 13

Место и положение

Москва, улица Фрунзе, дом 13. Начало моей сознательной жизни. Сейчас она именуется Знаменкой, какой и была до революции. А когда не стало пламенного большевика и боевого командарма Михаила Фрунзе, его имя присвоили улице, потом столице Киргизии, в довесок – нескольким колхозам, заводам, школам, кораблям и прочее. Такой был в те годы тренд – всем известным революционерам, после их ухода из жизни, – по улице, менее известным – по заводу, комбинату или колхозу, а особо выдающимся еще при их жизни, чего уж там мелочиться, по городу. Так Санкт-Петербург стал Ленинградом, Царицын – Сталинградом, Тверь – Калининым, Вятка – Кировом, Самара – Куйбышевым (это уже после смерти двух последних товарищей) …

Но это другое. Мы все-таки про дом, его обитателей, его пацанов. Про девочек в том времени ничего не могу рассказать, их как бы тогда вообще не существовало. То есть, они, конечно, были, но я лично почти ни одной отчетливо во дворе не помню. Девочки, как особы противоположного пола, появились в нашей жизни позже, и уже долго из нее не исчезали.

Итак, про дом, который располагался в нашем детстве и отрочестве именно на улице Фрунзе и ни про какую Знаменку мы слыхом не слыхивали.

От нашего подъезда до Боровицких ворот Кремля было метров семьсот. С другой стороны от дома, в семидесяти метрах начиналось огромное здание Генштаба. Так что, понятное дело, по нашей улице то и дело сновали на ЗИСах, а позже ЗИМах и «Чайках» всякие начальствующие особы, начиная с самых главных вождей, министров, маршалов, разнообразных иностранных шишек, во главе с самим великим китайским кормчим – Мао Цзе Дуном.

Сказать, что улицу как-то особо охраняли во время проезда руководителей СССР, не могу. Милицейские наряды время от времени появлялись, регулировщик на перекрестке дежурил 24/7. Но специально обученных людей в штатском на улице мы тогда не замечали, движение особо не перекрывали, ну разве что минут на пять, не больше. Да и кортежей каких-то не наблюдалось: две – три машины сопровождения максимум. Не то, что сейчас. Хотя, наверняка какая-то система охраны первых лиц в пути и действовала, просто мы об этом не знали. Наверное, потому что не было тогда в этом деле особенного фанатизма. Не то, что ныне.

Однажды я выскочил из своего подъезда и рванул напрямую через проезжую часть в школу, что была напротив нашего дома (ну глупо же тащиться лишних сто метров до пешеходного перехода). И чуть было не оказался под колесами огромного членовоза (так называли правительственные ЗИСы). Хорошо, что тот успел затормозить. И мне из окна какой-то дядя в шляпе (потом взрослые объяснили, что это был сам товарищ Ворошилов, ближайший соратник Сталина и Хрущева, один из первых маршалов СССР) погрозил пальцем – нехорошо, мол, парень, перед такой машиной улицу перебегать. Впрочем, что там Ворошилов, мы самого Сталина живого в машине видели, а потом и Хрущева, и Брежнева (но это уже сильно позже); да они особо от народа охраной и не загораживались.

Например, Хрущева я не только видел, но даже разговаривал с ним. Было это на берегу Москва-реки, в Барвихе. Там жил мой дядя художник, а мы с мамой приезжали к нему в гости. Вот так однажды приехали и пошли с братом на реку ловить ершей. И только закинули удочки, подплывает к нашему берегу небольшой катер, а в нем спереди два хмурых дяди, а за ними еще какой-то дядя в майке и соломенной шляпе. Тот, что в майке, спрашивает: «Как улов, пацаны?» Мы говорим: «Только закинули, пока никак». Дядя в майке желает нам удачи, и катер уносится к противоположному берегу. Мы оборачиваемся и видим, что у нас за спиной еще двое дядей нарисовались в почти одинаковой одежде. Я понимаю, что они здесь не просто так. И тут до меня доходит, что лицо дяди в майке жутко знакомо – его в газетах чуть ли не каждый день печатают! Спрашиваю у дядей за спиной: «Это был Никита Сергеевич Хрущев?» Они сморят друг на друга и молча кивают головами.

… Сейчас наш дом назвали бы «сталинкой» – шестиэтажный, кирпичный, с почти метровой толщины стенами, классическими окнами, глубокими подоконниками, парадными дверями трехметровой высоты, выходящими на улицу, широкими межэтажными лестницами с чугунными поручнями.

Но эта никакая не «сталинка», а обычный доходный дом, построенный в начале прошлого века. Так что, скорее «Керенка» или даже «Николаевка», потому как возведён был еще при Николае 11. Таких домов в нашем районе (особенно Арбат с его переулками, Никитские ворота, Манеж, Варварка, я уж не говорю про Тверскую) немало, и все они отличаются добротностью и правильной классической планировкой. Квартиры в этих домах изначально были предназначены для одной семьи из трех – четырех взрослых, парочки детей и помощницы по дому. Пять – шесть комнат, просторная кухня, высокие потолки, ванная, туалет, подсобка.

Советская власть квартиры уплотнила: одна семья – одна комната. Редко, когда семье выделяли две комнаты. Это бывало лишь в том случае, когда глава семейства занимал пост не ниже начальника отдела министерства или имел военный чин уровня хотя бы полковника, а лучше генерала.

Квартира

В нашей квартире №21 проживало 17 человек. Мы обитали в угловой, самой дальней, площадью 16 метров (что по тем временам считалось вполне норм). Нас было четверо – мы с братом, папа и мама. Отец работал замдиректора союзного Дома композиторов, мама (пока родители не развелись) была домохозяйкой и еще немножко шила для знакомых. Кроме нас, в комнате обитали, сменяя друг друга, собаки, ежи, черепахи, ужи, вороны, рыбки, тритон и многое другое. Дольше всех продержался петух. Он чувствовал себя хозяином: когда мы ели, взлетал на стол и выклёвывал из наших тарелок все, что считал для себя приемлемым. Спал Петя (так мы его назвали в честь папы) на шкафу. Там же чистил перья и справлял нужду. Поднимал он нас обычно в 6 утра. По выходным (никто не знал, как он их определял) давал поспать до 8.

В комнате напротив жила еврейская семья – двое взрослых и девочка Маля лет пятнадцати, которая казалась мне чуть ли не взрослой тетей. Впрочем, она и одевалась как взрослая, и говорила как взрослая – нараспев, интонационно выделяя самые важные слова.

За стенкой – та же ситуация: родители и их дочь с мужем, все – научные работники. Напротив их комнаты – интеллигентная пожилая дама – Таисия Ефимовна Бордовская, которая помнила царское самодержавие и сдержанно относилась к социализму, считая его не очень жизнеспособным. Кстати, она жила в этой квартире с родителями и с мужем во всех ее пяти комнатах еще до революции. У нее был сын, который пропал без вести во время войны, и муж, который в 52 года умер от гнойного аппендицита.

У Таисии Васильевны была самая большая комната – 26 метров. Видимо, власти учли ее буржуазное прошлое. Шутка, конечно. Просто, когда бывших владельцев жилья уплотняли, Бордовские оставили себе лучшую площадь на правах хозяев. Тем более, что у уплотнителей у самих рыльце было в пушку: сколько они своих знакомых и родственников понапихали в государственный жилой фонд никому не ведомо.

С Бордовской соседствовала семья из четырех человек – две сестры лет пятидесяти и их холостые сыновья, один их которых недавно отслужил в армии, второй – был больной на всю голову: все время пил, очень плохо играл на гармони и, не переставая, ругался матом. Оба парня работали грузчиками в Военторге – своего рода ГУМе с армейским уклоном, который находился в пяти минутах ходьбы от нашего дома.

Еще одна соседка – тетя Варя, безобидная, одинокая женщина предпенсионного возраста, жила в комнате при кухне. Она работала проводником в поездах дальнего следования – ездила во Владивосток, Читу, Новосибирск. Тетя Варя исчезала из дома сразу на полмесяца, а потом пару недель жила тихо в своей пятиметровой комнатушке без окон, куда вмещалась только постель, небольшой шкаф и крошечный столик с табуреткой. Она была тихим добрым человеком и иногда угощала нас с братом вяленым омулем из озера Байкал и красной икрой из Владивостока.

Детали

К слову, красная икра в пору нашего детства свободно продавалась в ближайшем продовольственном магазине, который почему-то все называли Бабьим. Почему именно так, я тогда узнать так и не смог, хотя и спрашивал взрослых. Там же продавалась и черная икра, которая стоила в районе 20 – 30 рублей килограмм, вдвое дороже красной. Для сведения – бутылка водки была в районе двух рублей с небольшим.

В том же Бабьем я совершил очень позорную кражу. Было это так. Магазин небольшой и когда в него входили покупатели с тяжелыми сумками, они оставляли эти сумки на столе у окна и становились в общую очередь за продуктами. Я уже не помню – зачем я с приятелем зашел в Бабий. Но, оказавшись возле стола с чьими-то сумками, я вытащил из одной из них бутылку молока и сунул ее за пазуху. Причем, пить его я не собирался. Зачем украл – не знаю. Может, хотел показать приятелю, какой я, как сегодня выражаются, крутой.

Самое страшное в этой истории то, что сумка принадлежала моей первой учительнице Марии Дмитриевне Зориной, которую я искренне любил и уважал. И она момент кражи видела, но не стала меня останавливать, чтобы не позорить на людях. Потом в школе она мне, конечно, сказала, что не ожидала от меня такого дурного поступка и очень надеется, что я не пойду в жизни по «кривой дорожке». Я дал ей слово, что это больше не повторится. И слово почти сдержал. Был грех – как-то украл на стройке, где работал электромонтажником, пару выключателей. Ну, это уже немножко другое, ну и таскать из соседских кастрюль макароны мы тоже с братом за кражу не считали.

Вообще, мы спокойно могли просуществовать и без кухонного воровства. Особо не голодали. Бывало, что вместо котлет мама накладывала побольше лапши, но чай был всегда с сахаром, яйца не считались роскошью, а хлеб в доме не переводился. Почему-то запомнились с тех времен килограммовые батоны полубелого под названием домашний. Стоил он 18 копеек, был вкусный невероятно и долго оставался свежим. Так жило большинство советских граждан – не шиковали, но и от голода не пухли.

Будашкин и Вова Химик

Конечно, кто-то мог себе позволить уже и в те времена выйти за рамки продуктового минимализма. Однажды отец попросил меня помочь композитору Николаю Павловичу Будашкину сделать в его квартире перестановку. Было мне тогда лет 12, и я представлял из себя почти полноценную рабочую единицу. Кстати, широким массам Николай Павлович был известен как дважды лауреат Сталинской премии и автор музыки ко многим фильмам и популярным песням.

Будашкин жил один, в большом композиторском доме в центре, рядом с Центральным телеграфом. Первое, что меня удивило в его квартире, так это неимоверное количество пустых бутылок из под вин и коньяка, мощнейший бардак на кухне и живописные остатки видимо вчерашнего ужина. А это была початая банка черной икры, приличный кусок осетрины и толстый ломоть ветчины с полкило. Николай Павлович поймал мой взгляд на эти яства и сказал, что я могу все это забрать, когда мы закончим перестановку.

За полтора часа мы с Николаем Павловичем произвели ребрендинг его однушки, поменяв местами шкаф с тахтой и перевесив штук шесть картин. Хозяин остался работой доволен, и настоял, чтобы я сгреб в авоську весь вчерашний холостяцкий ужин, кроме недопитой бутылки коньяка. Когда я притащил все это добро домой и выложил на стол, мама села на стул и долго молча смотрела на композиторскую еду, чтобы потом тихо произнести: «Не в икре счастье».

Похожий стол в те годы я видел еще лишь однажды, когда местная шпана встречала вора Вову Химика, вернувшегося после пятилетней отсидки домой. Прямо во дворе был накрыт стол, сооруженный из трех снятых с петель дверей. На столе красовались три жареных поросенка, огромный осетр, икра, гора блинов, астраханские помидоры и дыни, буженина и много чего еще. Думаю, что все это богатство стоило не меньше, чем заработок простого работяги за год, а то и за два. Но, наверное, блатные могли себе это позволить после какого-нибудь удачного дельца.

В принципе пойти по «кривой дорожке» и стать блатным, как тогда выражались, было очень легко. Блатной – это человек, готовый на все – отнять, украсть, даже убить. Таких в ту пору было немало. После войны прошло всего несколько лет: органы еще толком не разобрались – кто был за нас, кто за немцев, кто честно воевал, кто бегал от армии, грабил склады, прятался по лесам. Блатной должен был уметь объясняться «по фене», так назывался язык воров, и носить в кармане нож или бритву.

Истины ради, надо заметить, что среди ветеранов войны тоже было немало лихих людей, которые прошли через дисбаты (дисциплинарные батальоны), хлебнули лагерной баланды, и были готовы ради навара в любой момент нарушить закон. Но это уже другая история.

Элита

Дом №13 состоял из двух корпусов. Наш был главным и выходил фасадом на улицу Фрунзе. Второй корпус дома считался как бы внутренним и прятался за нашим. Между корпусами было свободное пространство, именуемое двором. Оно продолжалось небольшим сквером с лавочками и десятком деревьев, частными железными гаражами, в которых обитатели наших двух домов хранили свои личные автомобили.

Таких счастливцев в наших двух корпусах насчитывалось человек восемь. Это была особая каста: люди, ухитрившиеся в трудное послевоенное время разжиться личным транспортом, считались в нашем дворе своего рода знатью, аристократами, везунчиками. Хотя ничем особенным они от других не отличались.

Например, Борис Борисыч Серов. Он единственный из автовладельцев разрешал нам, пацанам, залезать в его «Хорьх» и даже пару раз катал нас по набережной Москва-реки. По сравнению с нынешними авто, машинка была, конечно, более чем простенькая, но тогда для нас она казалась чуть не технологическим шедевром. Борис Борисыч даже позволял нам мыть его «немца». И мы выстраивались в очередь, чтобы отдраить свою часть машины. Мне почему-то доставалось все время заднее левое крыло. А Борис Борисыч потом оценивал – кто из нас лучше справился со своей задачей.

«Хорьх» был из трофейных и достался ему по личному распоряжению маршала Конева, которого он вывез как-то из под бомбежки. Это было в январе 45-го, в междуречье Одера и Вислы. Маршал ехал на передовую, когда его машину атаковал немецкий истребитель. Но Борис Борисыч так хитро уходил от пулеметных очередей, что ни одна пуля в машину не попала. Конев поблагодарил Борис Борисыча и сказал, что тот будет представлен к награде. «Но когда она еще прибудет, так что, пока возьми себе на память о нашей поездке вот этот «Хорьх», – сказал маршал и показал на один из штабных трофейных автомобилей. А потом вызвал тыловика и велел ему оформить все соответствующие бумаги, чтобы ни один орган не смог докопаться до Борис Борисыча и отобрать машину.

Был среди дворовых автовладельцев и бывший военврач – дядя Миша. Большой русоволосый мужчина, про которого рассказывали, что он воевал под Сталинградом и под обстрелом делал по десять операций в день. В мирное время он трудился врачом – травматологом в районной поликлинике и все наши старушки на него буквально молились – он мастерски лечил их переломы и ноющие суставы.

Дядя Миша ездил на голубом «Студебеккере Командоре» 1935 года выпуска и проводил возле своего авто все свободное от врачевания время. «Студик», как называл его любовно дядя Миша, был также трофейным вариантом, приобретенным дядей Мишей во Львове у какого-то местного богатенького поляка за честно заработанные в госпитале военные рубли.

Где-то году в 56-м от дяди Миши ушла жена. Говорили, что к какому-то директору магазина. Дядя Миша с горя запил, вскоре попал в аварию и разбил свой «Студик» в пух и прах, врезавшись в асфальтоукладчик. Сам дядя Миша отделался переломом четырех ребер и сломанным носом, а машина – на списание. Гараж он потом продал и уехал жить и работать в Латвию, где у него обитала сестра.

Помню и еще одного гаражника. Как нам сначала казалось, очень мутный был персонаж – Лева по фамилии Шлюзин. Чем он зарабатывал на жизнь никто не знал. Рано утром Лева выгонял свой новенький «Москвич» – 400 и возвращался, когда уже расходились по домам все доминошники, а это было не раньше 9 часов вечера. Лева ни с кем из местных дружбу не водил и откуда у его жены – скрипачки какого-то оркестра была каракулевая шуба, обитателям дома приходилось только строить догадки. Но что Лева был человек не простой, мы это поняли по одному случаю.

Однажды вечером Лева с женой заезжал через арку с улицы во двор дома, чтобы запарковать свой «Москвич» в гараже. У въезда в арку стояла, лузгая семечки, местная шпана – человек пять парней лет семнадцати – восемнадцати. С ними даже взрослые мужики боялись связываться, чтобы не нажить проблем: парни могли и по голове настучать и ножичком пырнуть.

Лева у арки тормознул и посигналил ребятам клаксоном – дайте, мол, дорогу. Те – ноль внимания. Тогда Лева вылез из машины, подошел к вожаку этой компании – Пятачку (вообще его звали Витя, а Пятачок – кличка, потому что он, если его о чем-нибудь попросят или спросят, говорил – «А где пятачок за беспокойство?») и что-то ему сказал. Пятачок в ответ нагловато ухмыльнулся и послал Леву по матери. Тогда Лева взял его двумя пальцами за нос, отвернул полу своего пиджака и что-то Пятачку показал. Тот сразу попятился от Левы во двор, освобождая проезд, а за ним слились его дружки. Кто-то из взрослых потом сказал, что Пятачок так среагировать мог только на боевой ствол, больше ни на что.

После этого случая мы решили, что Лева не какой-то там спекулянт, как считали раньше, а секретный сотрудник госбезопасности. Мы не сильно ошибались: Лева Шлюзин оказался майором милиции, замначальника убойного отдела столичного главка.

Однажды Шлюзин вышел из дома 9 мая, и мы разглядели на его пиджаке аж два ордена Красной звезды и две медали «За отвагу», не считая других наград. И сам начальник ЖЕКа нашего дома – Владимир Владимирович Гребень, встретив в этот день Леву во дворе, приложил руку к кепке и прокричал «Здравия желаю, товарищ майор»! А вечером, уже изрядно поддатый, Гребень признался, что служил в полковой разведроте, которой командовал капитан Лев Шлюзин. О чем тот, правда, велел особо не болтать. Вот тебе и «мутный» Лева.

Суёня

Из особо одиозных фигур во дворе, которых знали все тысяча триста жильцов дома, помню еще двух – Суёню и Немого.

Сначала про Суёню. Даже не знаю – фамилия его была такая или это имя? Неважно. Совершенно неуправляемый парень лет шестнадцати. Он был невысокого роста, почти квадратный, сильный и быстрый. Мы для него – так, мелкотня, которая только под ногами мешается. Он с нами не общался. Но мог иногда подойти к нам и сказать, чтобы через пять минут принесли ему соленый огурец. Если не принесем, то во двор лучше не выходить – Суёня ничего не забывал. Потом встретит и накажет. Заставит на карачках сделать два круга по двору или задрать юбку первой попавшейся на глаза женщине. Или еще что-нибудь придумает в таком же роде.

Однажды зимой Суёня отнял у меня связанные бабушкой из шерсти варежки. Я пошел и рассказал об этом отцу. Отец отложил газету, вышел во двор, подошел к Суёне и сказал, чтобы тот вернул мне варежки. Не знаю, кто победил бы в драке – мой отец или Суёня? Наверное, все-таки отец: он был выше Суёни на голову, в плечах такой же шкаф (одним ударом однажды послал в нокаут тылового капитана за то, что тот не доложил взводу отца10 банок тушенки. Случилось это на фронте, дело замяли).

Видимо Суёня, взвесив свои шансы в драке с моим отцом, понял – тут ему может крепко обломиться. Он молча снял варежки со своих граблей и отдал отцу. И с тех пор ко мне он больше не приставал.

Чем он в жизни занимался, мы не знали. Скорее всего, воровал. Однажды мы видели, как Суёня, которого вели, вывернув ему руки за спину, два милиционера, сделал кувырок вперед, оторвался от стражей порядка и легко удрал.

Когда мне было лет десять, Суёня внезапно исчез. Поговаривали, что его и его подельников все-таки взяли на грабеже с поличным. Но местный участковый уверял, что по их отделению Суёня не проходил. А мать Суёни на вопросы – куда делся ее сын – отмалчивалась. Только спустя пару лет мы узнали, что Суёня был убит при попытке ограбления сберкассы во Владимире.

Немой

Он не мог говорить, только мычал, и еще у него не работала правая рука – висела как плеть. Кто-то говорил, что Немой таким уродился, кто-то – что он из эвакуированных, откуда-то с Белоруссии и попал с семьей под бомбежку, когда ехал в эшелоне, спасаясь от немцев, захвативших Минск. Семья, якобы, погибла, а он получил сильнейшую контузию. Немому было лет восемнадцать; ему присылали какую-то грошовую пенсию, жил один в комнатушке подвального этажа дома во дворе.

На деньги, которые Немой получал от государства, прожить было невозможно и парня подкармливали, кто чем мог. Это как раз было нормально, тогда люди были как-то участливее друг к другу, наверное, война научила делиться с ближним даже последним своим куском.