Владимир Рунов.

Особняк на Соборной



скачать книгу бесплатно

– Хватит, ребята! – сказал врач, – не терзайте деду душу!

Таких дедулек с новеньким и одиноким орденом на груди, я видел в те дни не раз и не два. Один запомнился особенно – меленький, щуплый, робко улыбающийся, похожий на обдутый одуванчик. Он зашел в кабинет идеологического секретаря Белоглинского района, где мы с тем же Юрой обговаривали юбилейную передачу, «загружая» собеседника восторженными творческими задумками.

– Иваныч! Я чё пришел, – дедушка потоптался у двери, а потом, страшно стесняясь посторонних (то есть нас), наклонился к плечу секретаря и громким шепотом попросил:

– Нельзя ли полкило селедочки, бабка дюже просит.

Секретарь тоже смутился, потом куда-то позвонил, что называется «решил вопрос», и довольный дед тут же заторопился на выход.

– Легендарный человек! – сказал наш собеседник вслед посетителю. – В гражданскую здесь фронтом командовал. Буденного навытяжку ставил… Лет, этак, двадцать пять отсидел, через все Колымские лагеря прошел, а посмотри, какой шустрый. К старушке одной прибился, с пионерами охотно встречается, – и вдруг, что-то вспомнив, снял трубку и, начальственно набычившись, с пол-оборота стал орать:

– Что у тебя за дела с селедкой? Райком заставляешь делить. Что значит – край не дает? Что значит – фонды выбрали? Гляди, я тебя живо отправлю туда, где селедку ловят…

Все, кто в «героические» дни командовал красноармейским штурмом Екатеринодара, закончили плохо. Командарма Уборевича расстреляли 11 июня 1937 года, комдива Жлобу через год, а Льва Давыдовича Троцкого, организатора и вдохновителя всех этих побед, в 1940 году прикончили аж в Мексике. Революция, как и положено, убивала своих «героев».

Волик вскоре умер, но через его жену, бойкую старушку, тоже из ссыльных, я познакомился с близким соратником Федора Яковлевича по екатеринодарским временам, одним из немногих, кто прошел жизненный путь без репрессий, – генерал-лейтенантом Иваном Лукичом Хижняком. Вот с ним я и вошел впервые в дом Фотиади…


В шестидесятые годы генералов в Краснодаре было мало, поэтому я изрядно робел перед массивным, с рокочущими интонациями командного голоса, двухзвездным генералом Хижняком, ветераном всех войн, бушевавших в прошлом столетии над нашим беспокойным Отечеством.

Ванна из Карарса

Он восседал в одной из гостиных Дома офицеров (того самого, откуда хоронили когда-то неугомонного Рябовола), грузно откинувшись на спинку глубокого кресла, сверкая многоярусным разноцветьем орденской панели, занимавшей половину просторного кителя, с накатом даже на часть объемного живота. Прихлебывая чай из подстаканника, сурово рассматривал меня, местного журналиста, переминавшегося с ноги на ногу и больше смахивающего на юнкора. Иван Лукич слыл человеком легендарным, с лихой красногвардейской закваской, если, конечно, судить по публикациям, заполнявших местную прессу по большим революционным праздникам.

Отряд под его водительством густо палил из станковых пулеметов «Максим» по выпившим для храбрости корниловским цепям.

Рослый, отважный, с громовой бурлацкой глоткой, перекрывавшей любую канонаду, сей парубок считался одним из ключевых защитников рабоче-крестьянского Екатеринодара. Бутылочную гранату швырял аж через Кубань. Ручища, верно, и сейчас огромная, как катапульта. Ажурный подстаканник смотрелся в ней бабушкиным наперстком. Тут, кстати, рядом и бабушка хлопочет, жена покойного Волика, энергичная старушенция, стриженная под вечную «синеблузницу».

Собрались пройтись по центру города, благо день чудесный, теплый, осенний. Иван Лукич в Краснодаре не был вечность, пожелал посмотреть на город тревожной молодости – как и что?

Пока ждали музейную даму, я разузнал, что ратные подвиги Хижняка здесь, в Екатеринодаре, только начались. Особенно героически он проявил себя в снегах Подмосковья зимой 1941 года. Командовал стрелковым полком, получил тяжелое ранение, одним из первых был упомянут в благодарственном приказе Верховного Главнокомандующего.

Знаменитая скульптор Вера Мухина, автор «Рабочего и колхозницы», гордо взметнувших еще до войны серп и молот над всемирной выставкой в Париже, сутками просиживала в Центральном военном госпитале, где хирурги спасали двух израненных командиров – русского Хижняка и узбека Юсупова. Лепила их буйные головы для потомков. Слава Богу, оба выжили и по сию пору бронзовыми бюстами стоят в Третьяковской галерее в ряду отважных героев битвы за Москву.

Я многое уже подзабыл, но помню, как выйдя на улицу, Хижняк почему-то решительно отказался идти на Красную и повернул в другую сторону. Через квартал, остановившись против дома Фотиади, закрытого высоким забором, обшарпанной глиняной замазанностью чем-то похожим на старый станичный тын, вдруг спросил:

– И кто тут сейчас?

– Детский туберкулезный санаторий, – с готовностью ответила дама из музея, – одно из лучших медицинских учреждений нашего города, – и привычно затараторила: – В годы гражданской войны здесь находилась белогвардейская ставка, однако, восставший народ под руководством партии большевиков…

Хижняк остановил ее движением руки:

– Знаю, Деникин здесь жил. Дом-то был на славу. Мебель парчовая, подоконники из мрамора… Чувячник этот или табачник, уж не помню… ну в смысле хозяин, в Италию специально ездил, у тамошних камнерезов заказы размещал. Ванну, представляешь, из каррарского мрамора вырубили единым куском… – Хижняк многозначительно поднял указательный палец, словно мы знали, что такое каррарский мрамор.

– Лучший в мире, – пояснил он. – Мне сама Вера Игнатьевна Мухина рассказывала, что эти мраморы – мечта любого скульптора. А она-то толк знала. Так вот этому чувячнику огромное ложе из цельной глыбы резали. Видать, такие мастера трудились, что смотришь в корыто и себя видишь, как в зеркале… Во дворе павлины, фазаны разноцветные… Ну, хлопцы мои, дубинские да покровские, необразованные, набезобразничать было собрались, но у меня на этот счет разговор короткий, – старый генерал снова сжал кулачище, и я враз представил в нем страшного хвостатого «паука» – казачью нагайку – раз по спине протянул, а помнить будешь всю жизнь.

– Народу должно все принадлежать… – назидательно закончил он и, ступая, как корабельный командор, зашагал дальше, к тому самому Екатерининскому кафедральному собору, где находилась первая усыпальница генерала Алексеева.

Когда-то собор утопал в роскошном платановом парке, занимавшем в центре города обширные территории, возвышаясь звонницами над величественными кронами, в любой зной хранившими прохладу. После Великой Отечественной войны храм снести стало уже невозможно – очень много православная церковь сделала для защиты Отечества, ну а лишний раз подчеркнуть, кто в доме хозяин – почему нет? Вынес крайком ВКП(б) решение и парк в одночасье вырубили, прикрыв собор «конвойным» каре из жилых домов, построенных пленными немцами. Жилой массив возводил Кубанский военный округ (был в послевоенную пору такой), раздав квартиры заслуженным участникам войны, офицерам окружного штаба и высокопоставленным чиновникам из местных партийных и советских органов. По временам начала пятидесятых годов, когда полусожженный Краснодар ютился в мазаных хибарах, это было, прямо скажем, более чем роскошное расквартирование. Сейчас дома изношены до большущих дыр. Я недавно заходил в один. Впечатление такое, что деревянные покрытия вот-вот рухнут, за штукатуркой мыши с писком дерутся, двери перекошены. Ремонтировать эту ветхость столь же бессмысленно, как плакать по «покойной» гостинице «Центральная», сооружении того же времени. А может, стоит вернуть долги верующим? Воссоздать вновь уникальный платановый парк, формировавший когда-то окрест волшебный мира величием и покоем, заставляющий замирать любое, даже самое растревоженное сердце. Сколько бы мы ни возводили церковных новоделов, но до Екатерининского кафедрального собора – далеко. Снять бы с него то засаленное «лоскутное одеяло», развязать «путы» из всяких разных нагромождений да открыть простор великолепию одного из лучших провинциальных соборов России, сумевшего устоять в самые мутные и жестокие времена. Ведь как ни мела вокруг него батальная пурга, как ни гремела канонада, ни одна бомба, ни единый снаряд в купола и стены так и не попали. Хотя целились многие.

А вот с домом Фотиади все оказалось много проще и хуже. После войны туда заселился самый большой энкэвэдэшный начальник. Возле глухих ворот соорудили зеленую сторожевую будку с узким окошком на два прицельных глаза. На Соборной, естественно, переименованной (вы угадали!) в улицу Ленина, как в деникинские времена, замаячили безликие люди в одинаково просторных пальто, кепках, надвинутых на нос. Другие «носы» в дела бериевского ведомства совать не решались, хотя вождь «тасовал» те персоны, как карточную колоду. Сталин засиживаться им не давал, чтоб не сживались. Так тогда боролись с коррупцией. Слово такое вряд ли кто знал, но о понятиях догадывались, хотя все окрест было погружено в большую тайну, а уж тем более быт такого важного начальника, от которого уже гипотетически исходил леденящий ужас. Глухой тын вокруг особняка Фотиади соорудили как раз в те времена, чтобы никто ничего не видел и ни о чем даже не догадывался, тем более про ванну из каррарского мрамора. Но даже тогда «шило» в мешке утаить было нелегко. На противоположном углу городская баня вечно сидела без воды, а здесь – пожалуйста, трофейный дизель грел кипяток в любую пору. Как мотор затарахтел, вся округа знала, что начальник пошел мыть тело.

Само собой, расставаться с хорошим трудно. Дворянское воспитание Деникину не позволило забрать из особняка даже столовое серебро, которое богатый фантазер Фотиади заказывал у моравских ювелиров, отличавшихся особой изысканностью.

В НКВД с фантазиями было хуже, поэтому все обстояло, намного проще. Получив новое назначение, большой, а от этого еще более страшный начальник, прежде чем сдать дела, за ночь снял неподъемные двери из хаджокского дуба, высушенного и сработанного аж в Дублине, вынул мраморные подоконники и, конечно, забрал роскошную ванну. Все утянул на себе, как навозный жук. Где оно сейчас – одному Богу известно! Может быть, на Рублевке, а может быть, на очередной яхте «нового русского». Современные богачи чихать хотели на изобретательного Якубовича с его «Бауцентром», где наивный народ при открытии «душился» за «бесплатным сыром».

Сами наверняка видели – любые деньги отдают за яйца Фаберже (я имею в виду – им сработанные). А уж за ванну каррарского мрамора начала девятнадцатого века, цвета густого сицилийского заката, в которой совершал омовение сам Антон Иванович Деникин, можно сорвать такие деньги, что любой аукцион век будет хранить оглушенное молчание. Где же вы, незабвенный Иван Лукич, с вашей нагайкой, товарищем-маузером и искренними пролетарскими заблуждениями?

– До последнего патрона беляки отстреливались! – рассказывал он, глядя на дворец братьев Богорсуковых, тот самый, над которым в феврале 1943 года старшина Данила Васюков поднял красный флаг в день освобождения Краснодара. Сегодня во дворце, как неутомимые пчелки, день-деньской снуют «народные» банкиры из «Сбербанка», так сказать заботятся о благе…

– Двух юнкеров загнали чекисты под самую крышу, – Хижняк показал на парадный вход, возле которого нынче лениво переминаются охранники. – Винтовки пустые отбросили – и в лестничный пролет головой… Сдаваться не захотели. Оба разбились… Жалко, молодые ребята… совсем мальчишки!..

Хижняк из-под кустистых бровей хмуро оглядел пространство, густо заполненное малоосмысленной городской суетой, и добавил, вздохнув тяжело, совсем уж по-стариковски:

– Да-а-а! Много на этом «пятаке» русской крови пролилось… Ох, как много!

Знал бы, старый солдат, во имя чего…


– Жестокостей было много… – Хижняк подумал-подумал и добавил: – Такой человеческой ожесточённости я потом ни разу не встречал, хотя и воевал большую часть жизни…

Раздумья по поводу

– А почему, Иван Лукич? – спросил я.

– Война гражданская, милок, идёт без всяких правил, уставов и наставлений, тем более без законов. Война между своими – это всегда бойня и резня. Я считаю, беляки во многом спровоцировали. Всё время твердили: рабоче-крестьянские шкуры на барабан… Один Покровский чего стоил… Да и наш Ванька Сорокин, гори он огнём, недалече ушёл…

Городское путешествие утомило красного генерала, а может, перегрузило воспоминаниями. Он снова тяжело опустился в кресло. В комнате рядом звенели посудой – накрывали гостевой обед. Слышно было, как неугомонная старушка Волик командовала обслугой:

– Вот водку я бы не ставила…

Хижняк услышал, усмехнулся и окрепшим голосом крикнул в открытую дверь:

– Машенька! А я бы водки сегодня выпил!

Когда углубляешься в свидетельства очевидцев тех лет, то всем существом ощущаешь, как жертвенная кровь проступает сквозь повязку времени. И чем больше узнаёшь, тем заскорузлее становятся «бинты». Годы наматывают их слой за слоем, но облегчение так и не наступает. Я думаю, и не наступит, поскольку в нашем отечестве всегда сохраняется опасность повторения чего-то такого же или очень похожего. Уж какая короткая история у Екатеринодара – Краснодара (в летописном плане – миг, чуть больше двухсот лет), а сколько резаных, колотых, рубленых, огнестрельных ран на теле сравнительно небольшого города.

В описываемую мною пору его раздирали противоречия, большей частью амбициозно бессмысленные, не решавшие ни одной заявленной цели, зато задачи по уничтожению соотечественников становились ведущими, и называлось это (придумано для благозвучия учёными марксистами) классовой борьбой. За оружие схватились тогда многие, чаще те, кого и близко нельзя было к нему подпускать. Взбунтовавшая человеческая стихия, которую наименовали революцией, возбудила самых неожиданных, малозначительных и незаметных в обычной жизни людей-людишек, выбросила на бушующую поверхность взбудораженного общества, и тогда вдруг выяснилось, что нет более страшного лица, чем покрытого лёгкой оспинкой, более безжалостной души, скрытой в тщедушном теле, всегда пьянеющего от запаха человеческой крови. Расправив перепончатые крылья, поднялись тогда вампиры над несчастной страной, пугая её разноцветным пламенем, извергаемым из раскалённой пасти.

Не будь революции, ездил бы Иван Лукич Сорокин по станичным проселкам, вправлял бы пахарям грыжи, лечил падучую, снимал наговоры, а заодно ставил клизмы, банки и всё другое, на что способен сельский фельдшер, единый на всю округу. Собирал бы в казённую двуколку крестьянские «благодарности» – битой птицей, самогонкой, бараньим боком, свиным ливером, свежей сметаной, щупал бы по молодости возле ночных плетней станичных молодух, не будучи битым за это только из уважения к фельдшерской принадлежности.

Закончив в Екатеринодаре медицинскую школу, Сорокин и возил, и щупал, пока не угодил на фронт, где проявил себя отчаянным авантюристом. Столь далёким от лекарского милосердия, что за храбрую жестокость к врагам быстро был произведён в сотники. Тысячу раз Ваню, уроженца станицы Петропавловской, должны были прихлопнуть, но судьба, словно во испытание, возносила его всё выше и выше. К несчастью его и других, он примкнул к красным, очевидно, посчитав, что именно в этой ниспровергающей все и всех среде реализация его амбиций получит максимальную динамику. Но даже он, авантюрист до мозга костей, в обычной жизни дальше острога не ушедший, и думать не мог, что через полгода станет (вдумайтесь в масштаб!) главнокомандующим Красной армии всего Северного Кавказа – десятки тысяч вооруженных людей под началом. Впоследствии образ Ивана Сорокина станет особо привлекательным для советских писателей и кинематографистов. В фильме Григория Рошаля по роману Алексея Толстого «Хождение по мукам», значительная часть которого снималась в Краснодаре и на Кубани, его роль играл эффектный Евгений Матвеев. Играл красавца в белоснежной черкеске, в окружении бутылок и пьяных марух, этакого кубанского забубенного Махно. На самом деле не был он опереточным злодеем, которому обстоятельства жизни позволили слишком многое, а то, что не позволили, он взял сам. Именно с его повеления в центре Екатеринодара свершилось невиданное святотатство – казнь над уже мёртвым человеком – генералом Корниловым. Сорвав с себя православные кресты, пьяные бандитствующие бойцы сорокинской армии приволокли в центр города труп бывшего командующего Добровольческой армией, содрали с него мундир, изрубили тело, таскали останки по улице на аркане.

По большому счёту, Сорокин был (по всей видимости) психически больным человеком. Отсюда и неадекватная отчаянность поступков, часто выдаваемая за храбрость. Ему ничего не стоило выхватить маузер и разрядить его в человека, позволившего несколько слов возражений. Так он убил командующего Таманской армией Матвеева и ещё немало людей, которые чем-то ему не нравились. Гибельная энергия Сорокина, его разнузданность создавали вокруг него ненавистную ауру, где смерть ходила за ним по пятам. Но действия Сорокина одобрял сам Троцкий, народный комиссар по военным и морским делам. Законным путём его убрать было невозможно, все шифрограммы без следов тонули в штабных тенетах. Тогда доведённый до крайности Невинномысский съезд советов объявляет Сорокина вне закона и вызывает его в Ставрополь для дачи объяснений. Командующий, которому море по колено, едет и тут же попадает в тюремную камеру. Рано утром к нему заходит командир полка Таманской армии Высланко и молча расстреливает Ивана, поднявшегося после сна, прямо возле нар, ещё в ночных кальсонах. Для верности стрелял в лежащее тело, до тех пор, пока беспатронный наган глухо щёлкнул. Убитому было всего тридцать четыре года. Через пару дней сам Высланко убит, вроде как на передовой. Обстоятельства его гибели так никто и не выяснил, хотя Ленин отправил в Ставрополь комиссию во главе с Орджоникидзе. «Нет никаких данных к тому, чтобы считать Сорокина предателем», – по приезде телеграфировала в Москву высокая комиссия. Он и не был предателем, поскольку исступленно выполнял все приказы Реввоенсовета, а то, что был клиническим параноиком, психопатом, так там это никого не интересовало. Тогда большинство были такими. Я читал закрытые директивы Ленина и пришёл к выводу, что тот тоже нуждался в серьёзном психиатрическом лечении, поскольку маниакально верил, что только человеческая кровь смоет родимые пятна царизма. Достаточно напомнить, что сообщение о расстреле царской семьи он воспринял более чем равнодушно. На очередном заседании Совнаркома остановил на минуту выступавшего с докладом наркома здравоохранения Семашко и предоставил слово вошедшему в зал, и шепнувшему ему что-то на ухо, Свердлову. Тот громовым голосом, непонятно как умещавшимся в тщедушном теле, сообщил собравшимся, что прошедшей ночью на Урале по постановлению Екатеринбургского Совета расстрелян бывший царь Николай Романов. Потом вопросительно посмотрел на Ленина и, уловив еле заметный кивок, добавил:

– С семьёй…

Ленин не стал дожидаться, пока онемевшее собрание придёт в себя, и, подняв взор на Семашко, подчёркнуто буднично сказал:

– Продолжайте, Николай Александрович! Осветите нам поподробней мероприятия наркомата по борьбе с курением…

Прокуренный насквозь председатель ВЦИК Яков Свердлов с достоинством удалился…


Виктор Леонидович Покровский лет на пять был моложе Сорокина. С отличием окончив Павловское пехотное училище, он загорелся авиацией. Павловск был местом, где нередко проходили показательные полеты. Юнкер, затаив дыхание, смотрел, как по воскресным дням парили в ясном балтийском небе летательные аппараты. Образ капитана Мациевича, морского офицера, одного из лучших летчиков России, был для него путеводной звездой. В день его гибели он возлагал цветы на могилу Мациевича, погибшего странной смертью – выпрыгнул из аэроплана во время показательного полета в присутствии самого премьер-министра Столыпина. Слухов много разных ходило, но молодой офицер, несмотря на общую катастрофичность тогдашней авиации, не испугался, добился права летать и во время Первой мировой войны получил известность уже как боевой летчик.

Бегство

Революцию Покровский воспринял как личное оскорбление. Но он не запил, не пустил пулю в лоб, как это делали многие. С присущей ему энергией и целеустремленностью ринулся в самое пекло борьбы с большевизмом и очень скоро угодил в Кронштадскую тюрьму. Это был уже не тот безусый юнкер, полный романтических иллюзий, а жесткий, скорее жестокий штабс-капитан с георгиевскими крестами на груди. О его лютости ходили слухи еще на фронте, особенно после того, как, снизившись до предельной высоты, он разбомбил в прах австрийский санитарный поезд с большими красными крестами на вагонах. После такого «успеха» офицеры летного отряда старались не общаться с «героем».

– Плевать я на вас хотел, слюнтяи! – бормотал выпивший Покровский, одиноко сидя в сыром блиндаже. – Бил, бью и буду бить…

Жестокость его стремительно набирала силу, особенно к классовым врагам, проще говоря, к «быдлу», приобретая качества животной ярости. Тут Покровский преуспел невиданно. Из Кронштадта, переодетый в армяк, с густой крестьянской бородой, он бежит на Кубань, где с головой погружается в борьбу с красногвардейскими отрядами. Через три месяца он уже полковник, а в марте 1918 года – генерал-майор. Бывает с докладами на Соборной у Деникина, последовательно командуя конной бригадой, корпусом, свое тридцатилетие встречает командующим армией Вооруженных сил юга России. Сравните, какая похожесть с Сорокиным.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9