Владимир Рунов.

Эскизы на фоне миражей. Писательские размышления об известном, малоизвестном и совсем неизвестном



скачать книгу бесплатно

© В.В. Рунов

© ООО «Книга»

От автора

В нашу жизнь возвращается распространённое в старину слово «меценатство». Это когда финансовые возможности успешных коммерческих структур, исключительно по духовному движению, направляются на развитие культуры и искусства.

В рамках этих отечественных традиций в России появились, например, почти все провинциальные театры. Да что там провинциальные! Знаменитое театральное здание в Камергерском переулке – это подарок одного из богатейших предпринимателей прошлого века Саввы Морозова.

Я думаю, не попади на пути молодого литератора Антоши Чехонте состоятельного мецената по фамилии Лейкин, мы вряд ли бы знали великого русского писателя Антона Павловича Чехова. Таких примеров множество. Достаточно войти сейчас в храм Христа Спасителя, чтобы в нижнем пределе увидеть череду мраморных досок с именами жертвователей, внёсших добровольные вклады в восстановление одного из самых прекрасных творений православной храмовой архитектуры. Числятся там и кубанские имена…

У меня тоже имеется свой меценат, с помощью которого мои книги доходят до читателя. Это краснодарский «Юг-Инвестбанк» и его председатель Сергей Владимирович Облогин. Я позволил себе это предисловие, не только чтобы поблагодарить за помощь в написании, а главным образом – в издании этой книги.

Пользуясь случаем, хочу поздравить коллектив «Юг-Инвестбанка» с двадцатилетием со дня создания. За эти годы он не просто удержался в бурлящем финансовом море, где штормовой всемирный дефолт с лёгкостью топил самые крупные «корабли», то бишь финансовые организации. За счёт высокого профессионализма, чётко продуманной деловой стратегии, банк прошёл все подводные и надводные рифы, став одним из самых известных и надёжных операторов в строю крупных региональных банковских организаций, достигнув в 2013 году самого высокого рейтинга надёжности.

В этом коротком вступлении хочу ещё раз подчеркнуть, что «Юг-Инвестбанк» – это пример добропорядочного партнёрства во всех делах, в том числе и творческих. Великий Драйзер когда-то в знаменитом романе «Финансист» подчеркнул, что настоящий банкир – это всегда творец и, как ни странно, романтик.

Хочу коллектив и всех клиентов «Юг-Инвестбанка» поздравить с 20-летним юбилеем и пожелать того, что желают обычно самым достойным – крепости, успешности и процветания во имя и на благо родной нам всем Кубани.

Владимир Рунов

Не осуждай меня, Прасковья…

 
…Окаменела память,
Крепка сама собой.
Да будет камнем камень,
Да будет болью боль.
 
Александр Твардовский, 1946 г.

Под сенью подмосковных вечеров

Сейчас, пожалуй, немногие помнят, что до 1965 года 9 мая как праздник Победы не отмечался.

Так, отделывались торжественными собраниями в Кремле, на одном из которых Хрущёв однажды появился в военном мундире с двумя звёздочками на золочёном погоне. Ещё в сорок третьем году ему, как члену Военного совета Сталинградского фронта, было присвоено звание генерал-лейтенанта, но щеголять в том «облекло» пришлось недолго. После освобождения Киева его снова отправили «на гражданку», и уже в должности предсовмина Украины, а затем – первого секретаря ЦК компартии республики до конца войны он занимался восстановлением порушенной до фундаментов «батькивщины».

Сталин, а тем более не раз приниженный им Никита Сергеевич (особенно за харьковскую катастрофу), не считали нужным парадно отмечать день капитуляции фашистской Германии, поскольку за девять дней до этого советская держава традиционно «гуляла» Первое мая, что считалось «международным праздником всех трудящихся».

В этот день на улицах и площадях страны, особенно на главной, Красной, звучали всеоглушающие громы оркестров, грозно печатали шаг парадные армейские коробки, двигались многотысячные ликующие народные массы.

В столице «действо», естественно, носило генеральный характер. Оно проходило перед мавзолейной трибуной, с которой одинаково унылым «фетром» махало народу улыбающееся правительство. Эти порядки были заведены ещё при жизни Сталина. По всем радиостанциям Советского Союза звучала вдохновляющая песня братьев Покрасс (из которых один потом сбежал в Америку), где были слова:

 
…Солнце майское, светлее
С неба синего свети,
Чтоб до вышки Мавзолея
Нашу радость донести.
 
 
Чтобы ярче заблистали
Наши лозунги побед,
Чтобы руку поднял Сталин,
Посылая нам привет…
 

Шествие почему-то называлось демонстрацией. Демонстрацией народной любви ко всему, что его окружало. Этакое звучное проявление массового ликования по отношению к стране, правительству, партии, вокруг которой требовалось ещё теснее сплотиться, что, собственно, в тот замечательный весенний день показательно и происходило. Не явиться на демонстрацию считалось проявлением крайнего неуважения в целом к обществу, а значит, оценивалось плохо, со всеми последующими выводами.

Но если говорить честно, то была пора, когда во многое, предначертанное классиками марксизма-ленинизма, ещё верилось. Тем более неукротимый Никита Сергеевич всем идущим за ним вообще пообещал коммунизм, причём в ближайшее время.

Чего скрывать, советские люди любили этот праздник, где ароматные прелести весны сливались в единый душевный порыв музыкой надежды, где понятие «маёвка» ещё отдавало победительной романтикой пролетарского товарищества, искренностью отношений друг к другу, особенно в праздничные дни, которых было мало, а выходной – только воскресенье. Во всё остальное время – ударный труд во имя обещанного коммунизма.

Я сам множество раз охотно шагал в том сообществе, вначале среди одноклассников, потом однокурсников, затем сослуживцев. А когда стал работать телерепортёром, метался с микрофоном среди ликующих шеренг, восторженной глупостью вопроса: «Как настроение, товарищи?!» – вызывая дружелюбное «ржание» слегка поддатого люда в предвкушении выпивки уже за праздничным столом. Часто на природе, на тех самых «маёвках», где многое сближало и радовало людей разных слоёв и поколений. Прежде всего, иллюзиями цвета майских тюльпанов.

Ну а через девять дней, слегка взгрустнувшие, мы с теми самыми тюльпанами шли к могилам павших, омываясь светлыми слезами скорби и радуясь, что всё самое страшное позади, а впереди такая прекрасная, такая длинная мирная жизнь, без сообщений Совинформбюро, без похоронок и сурового «Вставай, страна огромная!». Тем и ограничивали память о минувшей войне, искренне считая, что никакой другой войны уже никогда не будет, поскольку после таких испытаний, что вынес народ, и высочайшей убедительности нашей победы она просто невозможна.

Вот это, как ни странно, оказалось основным и, как бы сегодня сказали, историческим заблуждением. Но именно оно тогда и вселяло уверенность, что столь артельно и так дружно мы однажды дотопаем до «светлого будущего», о чём часами «гутарил» со всех трибун Никита Сергеевич, пока не опустил страну до очередной карточной системы и без малого – до термоядерной войны.

Но осенью 1964 года к власти пришёл Л.И. Брежнев и почти сразу реально улучшил повседневную жизнь впавшего в уныние общества. Сделал он это достаточно просто, но радикально, решительно «раскассировав» неприкосновенные госрезервы, заготовленные на «чёрный день». По расчётам ещё сталинских стратегов, «чёрный день» в нашей стране предполагался продолжительностью не менее пяти лет, то есть что-то равное по срокам минувшей войне. Леонид Ильич единым махом сократил его до двух, а образовавшиеся излишки, прежде всего – продовольственные, тут же выбросил на рынок, что сразу создало новому руководителю государства репутацию реального народного заботника. К тому же он прекратил всякие рассуждения о коммунизме, а нацелил общество на так называемый развитой социализм.

Никто не знал (да и особо не интересовался), что это такое, но, глядя на прилавки, где вдруг появились забытые продукты: сливочное масло, сахар, белый хлеб, сгущённое молоко и даже колбаса, все дружно согласились, что по всем показателям Брежнев лучше, чем поднадоевший шумной бесшабашностью Никита Сергеевич, неутомимо раскачивающий «древо» противостояния двух ядерных систем и даже умудрившийся поставить атомные ракеты на расстоянии простого пушечного выстрела от берегов Америки.

Почти сразу после вступления в должность Леонид Ильич напомнил товарищам по Политбюро, что через полгода исполняется двадцать лет со дня Победы в Великой Отечественной войне, и предложил отметить это событие грандиозным военным парадом, неким повторением того легендарного, что состоялся на Красной площади 24 июня 1945 года.

В ту пору (за исключением Ф.И. Толбухина и Л.А. Говорова, умерших ранее) ещё здравствовали все командующие фронтами. В добром здравии были многие активные участники войны, прошедшие от первых пограничных выстрелов до победных залпов в Берлине и Праге, до того самого дня, что по сию пору мы отмечаем «со слезами на глазах». Теперь практически единицы остались из тех, кто вступал в бой в июне 41-го года. Самому молодому в любом случае уже за девяносто. Скоро они вообще уйдут в вечность…

Так вот, повторю, парад предполагался грандиозный. В Москву пригласили всех Героев Советского Союза. На Красную площадь, несмотря на прошедший накануне первомайский парад, снова вывели войска, историческую и современную боевую технику, а главное – впервые вынесли Знамя Победы, тот самый сатиновый флаг, что младший сержант Мелитон Кантария и рядовой Михаил Егоров подняли над поверженным Рейхстагом. Они его должны были нести и в этот раз.

Родственники маршала Жукова рассказывали, что, получив приглашение на торжественное заседание в Кремле, посвящённое 20-летию Победы, Георгий Константинович немало взволновался. Он долго сидел в одиночестве на дальней скамейке в дачной лесной глуши, о чём-то думал, держа в руках яркую открытку с приглашением в Кремль, где не бывал больше пятнадцати лет, из которых восемь находился практически под домашним арестом, а уж под постоянным приглядом – так точно.

Торжественное заседание, посвящённое 20-летию Победы, состоялось за день до парада. На нём присутствовали все легендарные полководцы. Они сидели за столом президиума плечом к плечу, в сиянии золота погон и серебре наград, так славно оттенявших голубизну парадных мундиров. Всех поалфавитно и громогласно представили, а когда очередь дошла до Жукова, зал встал. Вынужден был встать и генеральный секретарь ЦК КПСС…

Свидетелем тому был Константин Михайлович Симонов, замечательный писатель и один из основных летописцев войны. Он писал:

«Возникла стихийная овация… Ему аплодировали с такой силой и воодушевлением, что казалось, в тот день и час была, наконец, восстановлена историческая справедливость, которой в душе всегда упорно жаждут люди, несмотря ни на какие привходящие обстоятельства. Думаю, что Жукову нелегко было пережить эту радостную минуту, в которой, наверное, была и частица горечи, потому что, пока не произносилось его имя, время продолжало неотвратимо идти, а человек не вечен…»

Тот памятный, особенно по сердечному накалу, вечер и часть ночи Жуков провёл в Доме литераторов. Он успел съездить на городскую квартиру, переоделся и, чтобы не смущать писателей, пришёл в штатском. Только огненный рядок из четырёх золотых звёзд оттенял лацкан столь непривычного для Жукова пиджака. Но это как раз и сближало с ним, позволяло даже приобнять улыбающегося маршала. Все знали, что улыбка удивительно преображала обычно суровое жуковское лицо…

Это была воистину замечательная встреча, наполненная воспоминаниями, впечатлениями, открытостью души и сердца. Каждому из присутствующих (а это были известные всей стране люди) хотелось прикоснуться к Жукову, пожать ему руку, словно в извинение, а может быть, даже во искупление неправедных поступков других, облечённых не ограниченной никем и ничем (а уж тем более – совестью) властью.

Казалось, что опала завершилась и великий русский полководец выйдет, наконец, из тени, получит дело, достойное его заслуг и масштаба личности. Увы, не случилось… Брежнев ещё долго слышал всесокрушающую овацию в его присутствии, но не в его честь, и сделал для себя соответствующие выводы. Видать, уже в ту пору у него были какие-то свои, пока глубоко скрытые соображения о собственной роли в Великой Отечественной войне.

Торжество завершилось, и Жукова снова возвратили в подмосковную Сосновку, в казённый, пустынный, старый дом, где редко звучали телефонные звонки и ещё реже появлялись гости, тем более писатели или журналисты. Чья-то недобрая, но могущественная рука держала ту «дверь» запертой, приоткрывая её редко, только в крайнем случае и всегда неохотно.

Такой случай произошёл однажды, когда Симонов и кинорежиссёр Василий Ордынский задумали снять киноинтервью с прославленными полководцами войны И. Коневым, К. Рокоссовским, Г. Жуковым, героем Смоленского сражения генералом М. Лукиным, другими участниками битвы за Москву для документального фильма «Если дорог тебе твой дом».

Предполагалось Георгия Константиновича снова пригласить в деревню Перхушково, в тот самый дом (он сохранился) на берегу безвестной речушки, где в период самых тяжёлых боёв стоял командный пункт фронта и откуда он управлял войсками. Это было знаковое место, и Симонов хорошо помнил, как был здесь зимой 41-го с писателем Василием Ставским, очень известным в те годы журналистом и писателем. Со Ставским Жуков подружился ещё на Халхин-Голе, где командовал группировкой советских войск в победоносных боях с японцами, за что и получил первую Золотую Звезду.

С ноября 41-го года в деревне Перхушково командующий обороной Москвы держал свой штаб. Он дружески принял гостей, уделил им внимание, хотя обстановка была крайне напряжённой. Накануне большая группа противника, числом где-то около полка, преодолевая глубокие сугробы, прорвалась к штабу фронта.

В молчаливом берёзовом лесу завязался жестокий бой, в котором, кроме подразделений охраны, приняли участие почти все штабные офицеры. Жуков приказал поставить на пороге станковый пулемёт с заправленной лентой, а рядом с развёрнутой картой положил автомат. На недоумённый вопрос гостей ответил:

– Ежели командующий призывает: «Ни шагу назад!» – то сам в первую очередь должен эту заповедь исполнять…

В середине шестидесятых годов, когда возникла идея фильма «Если дорог тебе твой дом», в Перхушково уже мало что напоминало батальное прошлое. Но дом, откуда Жуков командовал войсками, сохранился, выделяясь на фоне той же белоствольной рощицы. Там располагался какой-то охраняемый объект, и попасть в бывший штаб фронта оказалось проблематично. Но, как вспоминает Симонов, начальник объекта, узнав гостей, а тем более – цель их приезда, на свой страх и риск широко распахнул ворота и лично сопровождал киношников, показывая, где и как можно будет подключить аппаратуру, куда принять съёмочную группу, как разместить спецмашины, не веря ещё в удачу, что воочию увидит самого Жукова – человека-легенду.

– Режиссёр Василий Ордынский и оператор Владимир Николаев загодя оживлённо примерялись к будущей съёмке, – рассказывал Константин Михайлович, – планировали: «Здесь будет сидеть Жуков, сюда и сюда поставим софиты, там будет дежурить осветитель с матовой лампой-пятисоткой…»

Авторов переполняли творческие планы, тем более все фронтовые маршалы охотно откликнулись на предложение принять участие в создании кинокартины, и среди них – преступивший личные обиды организатор разгрома немцев под Москвой Георгий Константинович Жуков.

Но замыслы творцов разрушил один-единственный человек, зорко следивший с партийной «колокольни» за чистотой «ленинской правды» (в его понимании, конечно). Это был Алексей Алексеевич Епишев, почти четверть века возглавлявший Главное политуправление Советской армии и Военно-морского флота. Родом из астраханских рыбаков, перед войной он возглавлял Харьковский обком партии и ещё с тех пор с Брежневым был на дружеской ноге. Он его – Лёша, тот в ответ – Лёня, при встрече обязательно объятья…

Однажды апрельским днём, ещё в студенческие годы, в Свердловске, я увидел его случайно возле помпезного здания Уральского военного округа. Он стоял в окружении одноликих генералов, покрытых листовым золотом кокард и погон. Надутый дядька с толстым купеческим лицом цвета лабазной гири, на котором неукротимая властность темнела ничего хорошего не обещавшим взглядом из-под козырька огромной фуражки в «патриаршем» сиянии.

Напротив находился спортзал СКА, и мы, гурьба молодых ребят, радуясь жизни, выскочили на первую весеннюю пробежку. А тут он! Наш тренер, могутный и размашистый балагур Олег Вадимыч (для нас – просто Димыч), враз стал ниже, тише и уже, выдохнув, как в предсмертный час:

– Епишев…

А вот отец мой его знал лично, но вспоминал тоже не без ощутимого ужаса. Дело в том, что перед войной папа был назначен начальником Нижнетагильского перевозного депо, а осенью 1941 года в Тагил представителем ЦК ВКП(б) по организации новых промышленных мощностей прибыл с Украины тридцатитрёхлетний большевик (он об этом напомнил сразу и всем) Алексей Епишев. Вскоре по указке Москвы его избирают первым секретарём Нижнетагильского горкома.

В то время небольшой рубленый морозный городок, некогда вотчина уральских заводчиков Демидовых, становится сосредоточием гигантских предприятий, прежде всего, по выплавке металла и производству танков. Сюда из-под обстрелов и бомбёжек спешно эвакуируют большую часть Харьковского завода, которую поглощает уже знаменитый тогда Уральский вагоностроительный завод, самое крупное промышленное предприятие в мире (причём по сию пору), где всегда на пять вагонов приходилась пара танков.

Вскоре и без того безграничная власть «партийного вожака» дополняется обязанностями заместителя народного комиссара СССР по так называемому среднему машиностроению (по сути – танковому). Епишев лично следит за отгрузкой боевой техники, и любой звонок по этому поводу начальнику локомотивного депо вполне мог оказаться для моего батюшки последним.

– Ох и крут был! – приговаривал папа, вспоминая те времена, подчёркивая, что когда его откомандировали в распоряжение Ленинградского фронта и он прибыл на станцию Бологое в качестве начальника прифронтового депо, то почувствовал явное облегчение, хотя немец бомбил Октябрьскую железную дорогу, единственную живую ниточку, связывающую осаждённый Ленинград с Большой землёй, со свирепостью и методичностью маньяков.

Потом и сам Епишев отправляется на войну (правда, на короткое время). Становится даже членом Военного совета Сталинградского фронта, но после победы возвращается на руководящую партийную работу, сначала секретарём ЦК по кадрам в Киев, а потом первым «партийным парнем» в Одессу. Заметьте, несмотря на определённую биографическую пестроту, чётко просматривается магистрально выдержанная тенденция – Епишев всегда появляется там, где надо навести «строгий большевистский порядок».

Видимо, по этой причине в 1951 году он нежданно-негаданно становится заместителем министра Государственной безопасности СССР, и снова по кадрам. Причина столь неожиданного перемещения понятна. К той поре, выполнив с избытком зловещую роль, в страшную и им же созданную Сухановскую тюрьму угодил главный костолом страны Виктор Абакумов.

Его опасались все, даже Лаврентий Берия, который постарался, чтобы его «выкормыш» оказался в состоянии «железной маски» – без звания, роду и племени, только под номерным знаком, в ледяной одиночке, закованный в кандалы. Даже на допросы его водили с кожаным мешком на голове. Странно, но Абакумова арестовали ещё при зловещем Сталине, а вот расстреляли при «добреньком» Никите Сергеевиче. Когда волокли к «стенке», бывший главный «смершевец» только и успел прохрипеть:

– Я всё расскажу ЦК!

В этом, видать, и крылась основная причина суровости приговора.

На Епишева тогда была возложена чистка МГБ от абакумовских кадров. Стоит ли сомневаться, что «щепки летели» далеко и в разные стороны. На место уволенных (а многих – и арестованных) в массовом порядке назначают партийных работников, не имеющих никакого представления об оперативной работе. Считалось, что партийная прозорливость вывезет в любом случае…

Но как только умер Сталин, Епишев в роли того же «первого парня» снова очутился в Одессе-маме. А дальше события развиваются почти трагикомично. Хрущёв вдруг присовокупляет к его генеральскому чину ранг Чрезвычайного и Полномочного посла и направляет свежеиспечённого дипломата в Румынию, а затем в Югославию, где после смертной ссоры двух «Осипов» (Сталина и Тито) Никита Сергеевич пытается «склеить побитые горшки». Как уж там их «клеил» его личный посланник, трудно сказать, но возле «вечного» югославского президента (представляете, три десятка лет «на троне») он задержался недолго, меньше, чем на год. Говорят, «любимца нации», улыбчивого Иосипа Броз Тито раздражала вечно мрачная физиономия советского диппредставителя, да и сталинско-эмгэбешное прошлое – тоже. И тогда вновь последовало это ставшее в жизни Епишева волшебным «вдруг».

Вдруг, к тому же беспрецедентно – в третий раз, его призывают на военную службу, причём на должность, что не входит даже в систему подчинения министру обороны, – начальником Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота, в просторечье ГлавПУР. Срочно присваивают звание генерала армии (выше только звание маршала Советского Союза, к которому он стремился, но так и не получил) и предоставляют самые широкие полномочия, поскольку ГлавПУР одномоментно является и структурным отделом ЦК КПСС. Все назначения внутри армейских политструктур производятся исключительно по линии Центрального Комитета партии, а значит, лишь с простым оповещением министра.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное